Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 16)

Лестница вела вниз. Ступени были стерты миллионами ног до состояния покатых горок. Чем ниже мы спускались, тем холоднее становился воздух. Исчез запах навоза и сена, его сменил тяжелый, влажный дух каменного мешка. Плесень, крысиный помет и могильная тоска.

Это была изнанка Зимнего дворца. Тот самый фундамент, на котором держалось всё золото, бархат и французские духи верхних этажей. Лабиринт коридоров, освещенный редкими, чадящими факелами. Здесь не ходили императоры. Здесь ходили те, кто обеспечивал их безопасность, и те, кто этой безопасности угрожал.

Мы шли долго. Мои конвоиры молчали. Только эхо шагов отскакивало от низких сводов. Я считал повороты, пытаясь составить в голове карту, но быстро сбился.

Наконец, мы остановились перед тяжелой, окованной железом дверью. В ней было крошечное окошко — «кормушка». Лязгнул засов. Звук был таким плотным и окончательным, что у меня засосало под ложечкой.

Меня втолкнули внутрь.

Камера. Каменный мешок три на четыре шага. Стены блестели от влаги. В углу — охапка соломы, заменявшая кровать. И больше ничего. Ни стола, ни стула, и даже ни капельки надежды.

— К стене! — рявкнул «вобла».

Начался обыск.

Они работали споро, без брезгливости, но с дотошностью портовых таможенников. Мои карманы вывернули наизнанку.

На пол полетел перочинный нож, которым я точил карандаши. Стук.

Связка ключей от мастерской и моей каморки. Звяк.

А потом чья-то рука нырнула в потайной карман на поясе. Я дернулся, но получил тычок в ребра.

На ладони жандарма блеснули несколько медных монет.

— Не плохо, — только и сказал обыскивающий, подбрасывая одну из них.

Следом из внутреннего кармана выудили мою записную книжку. Тетрадь в кожаном переплете, куда я заносил «попаданческие» заметки: формулы, схемы узлов, напоминания самому себе на немецком (спасибо легенде). Я провожал ее взглядом, как провожают любимую женщину к другому. Там было слишком много. Если они найдут переводчика…

— Всё, — буркнул жандарм.

Дверь захлопнулась. Я остался один в темноте и тишине, нарушаемой только капелью где-то в углу. Кап. Кап. Кап. Идеальный метроном для того, чтобы сойти с ума, ожидая своей участи.

Ждать пришлось недолго. Видимо, машина правосудия сегодня работала на повышенных оборотах. Часа через два — или через вечность, здесь время текло иначе — дверь снова с лязгом отворилась.

— На выход.

Меня повели в другую комнату. Чуть побольше, чуть посуше, и там был стол. За столом сидели двое.

Один — гражданский чиновник в вицмундире. Бледная моль с водянистыми глазами и пальцами, испачканными чернилами. Типичная канцелярская крыса, которая перегрызет вам горло бумагой.

Второй — военный. Офицер с жестким, рубленым лицом и взглядом человека, который точно видел, как кишки наматывают на штык, и при этом даже не морщился.

Меня поставили перед столом. Стула не предложили. Руки за спиной уже ныли, затекшие от веревки, но я держал спину прямо. Герр фон Шталь не должен выглядеть как побитая собака.

— Итак, — начал чиновник, шурша бумагами. Голос у него был тихий и неприятный. — Максим фон Шталь. Механик. Без подданства. Без документов…

Он поднял на меня глаза.

— Где вы были в ночь с третьего на четвертое число сего месяца?

Вопрос прозвучал буднично, как «почем нынче овес». Но я знал, что это капкан. Та самая ночь. Ночь пожара.

— Спал, — ответил я хрипло. — У себя во флигеле.

Военный хмыкнул. Коротко и зло.

— Ложь, — сказал он. — Привратник Егор показал, что вы покидали территорию дворца примерно в одиннадцать часов вечера. Вернулись под утро. Пьяным.

Егор. Старый дурак Егор. Он не со зла, конечно. Просто когда тебя спрашивают такие люди, ты вспомнишь даже то, чего не было, лишь бы отстали.

— Я выходил подышать, — быстро поправился я. — Плохо спалось.

— Подышать? — чиновник склонил голову набок. — В одиннадцать ночи? В такую погоду? И дышать вы пошли не в сад, а за ворота?

— Захотелось… к людям. В город.

— С кем вы встречались? — военный подался вперед, уперев локти в столешницу. — Кто был тот человек в сером армяке, что ждал вас у калитки?

— Никого не было. Я шел один.

— Егор видел, — отрезал офицер. — Видел, как вы говорили. Как о чем-то спорили. И вы ушли вместе. Имя!

Он гаркнул так, что пламя свечи на столе метнулось в сторону.

— Я не помню, — я старался смотреть ему в переносицу, не отводя глаз. — Может, и был кто-то. Попросил огня. Или денег. Я был… не в себе. Выпил лишнего еще днем.

— Вы знакомы с господином Бестужевым? — вдруг спросил чиновник, назвав фамилию, которую я слышал впервые в жизни (или слышал в учебниках истории, но сейчас она мне ничего не говорила).

— Кем? — я искренне удивился. — Нет. Впервые слышу.

— А с поручиком Щербатовым?

— Нет.

Вопросы посыпались градом. Фамилии, звания, даты. Они кружили вокруг одной темы, как коршуны. Они пытались нащупать связь. Связь между мной, безродным механиком, и кем-то еще. С подпольем. С заговором.

— Зачем вы ходили в дом на Охте? — вдруг выстрелил военный. — Тот, что сгорел дотла?

Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручеек пота.

Они знают про дом. Знают, что он сгорел.

— Я не был ни на какой Охте, — твердо сказал я. — Я был в трактире.

— В каком?

— Не помню названия. Грязная дыра где-то у рынка.

— Где именно? Кто вас видел? Половой? Хозяин?

— Я же говорю — был пьян! — я добавил в голос нотки истерического раздражения. — Нажрался, как свинья! Память отшибло! Очнулся в канаве, пришел домой. Какая Охта? Какие поручики? Я печи чиню, господа! Я винтовки делаю!

Чиновник что-то пометил в листе. Перо скрипело противно, как ноготь по стеклу.

— Винтовки… — протянул он задумчиво. — Интересные винтовки.

Он достал из папки какой-то обгоревший клочок бумаги. Маленький, черный по краям. Положил на стол.

Я присмотрелся. Это был кусок карты. Там были видны линии, которые я выводил на карте. Видимо, той самой, для заговорщиков, когда пытался отвлечь внимание и которую потом якобы сжег. Она не сгорела до конца. Огонь пощадил именно этот кусок. И там, среди линий коридоров дворца, угадывался мой почерк. Характерные угловатые стрелки.

— Это нашли на пепелище, — тихо сказал чиновник. — Странно, правда? Обгорелый план Зимнего дворца. В доме, где нашли два трупа. Один со сломанной шеей, другой — задохнувшийся. И почерк… удивительно похож на те записи, что мы изъяли у вас сегодня.

Я молчал. Крыть было нечем. Это был шах. Не мат, но очень близко к нему.

— Вы убили их? — спросил военный. В его глазах не было осуждения, только интерес.

— Я никого не убивал, — повторил я свою мантру. — Я не знаю, о чем вы. Я механик. Пью, бывает. Но не убиваю.

— А деньги? — чиновник подбросил медную монету на ладони. — Крови на них нет, мы проверили. Но вот незадача… Убитый офицер обязательно расплачивался с информаторами.

— Это мое жалование! У меня таких монет полный тай… — я прикусил язык. Едва не сдал тайник. — Полный кошель был. Эти вот последние остались.

Они переглянулись. В их взглядах читалось: «Врет. Нагло и глупо врет».

Но доказательств не было. Прямых. Никто не видел что именно я был в том здании, что именно я поджигал. Никто не видел, как я ломал шею. Егор подтвердил только выход. Обгорелая бумажка — косвенная улика, почерк можно подделать, да и мало ли кто рисует планы дворца «по памяти».

Им нужно было признание. Чистосердечное. Связь с цареубийцами.