Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 17)

— Послушайте, фон Шталь, — голос чиновника стал вкрадчивым, почти ласковым. — Мы ведь все равно узнаем. Дыба развязывает языки лучше вина. Испанский сапог делает память удивительно ясной. Зачем вам это? Признайтесь, что вы были связным. Что вас заставили. Что вы случайно оказались там. Мы учтем.

Я посмотрел на него и вдруг успокоился.

Если бы у них было что-то, кроме догадок и обгорелой бумажки, я бы уже точно висел на дыбе. Они блефуют. Они пытаются взять меня на испуг.

— Я механик, — сказал я устало. — Служу Его Высочеству Николаю Павловичу. В ту ночь я напился. Заметьте, уже после занятий! Жутко, по-русски напился. Стыдно, но факт. Больше мне сказать нечего. Хоть режьте.

Военный зло сплюнул на пол.

— Упрямый немец, — прорычал он. — Ничего. Посидишь в каменном мешке недельку на воде — вспомнишь и название трактира, и имя друга. Уведите!

Меня снова поволокли по коридорам. Обратно в сырость, в темноту. Дверь захлопнулась.

Я сполз по стене на солому. Сердце все еще колотилось, но разум оставался холодным.

Они не знают главного. Они думают, я пешка в чужой игре. Шпион или связной. Они не знают, что я играю свою партию. И пока они ищут заговорщиков, мои штуцеры лежат в кабинете у Императора.

Это была гонка. Кто успеет первым? Тайная канцелярия, чтобы сломать меня? Или Александр, чтобы понять ценность того, что я ему дал?

Я закрыл глаза и представил себе прицельную планку. Мушка в прорези. Вдох. Выдох.

Надо просто перетерпеть.

Третьи сутки в каменном мешке научили меня одной простой истине: время — понятие относительное. Когда ты пишешь код под дедлайн, час пролетает как минута. Когда ты сидишь в сыром подвале Зимнего, слушая, как где-то капает вода, минута растягивается в век.

Мой организм перешел в режим энергосбережения. Я лежал на соломе, смотрел в потолок, покрытый плесенью, похожей на карту неизвестного материка, и пытался не думать о еде. Желудок уже перестал урчать и просто тихо ныл, сворачиваясь в узел.

Я ждал. Ждал скрипа засова, за которым последуют либо очередные вопросы про «дом на Охте», либо что-то похуже. Дыба, кнут, испанский сапог — фантазия у местных заплечных дел мастеров была богатая, а анатомию они знали лучше иных хирургов.

Лязг железа прозвучал неожиданно громко.

Я дернулся, сел, спиной упираясь в холодную кладку. Дверь со стоном отворилась внутрь. Желтый свет факела из коридора резанул по глазам, привыкшим к полумраку. Его воткнули в стену с моей стороны.

На пороге стоял человек.

Я прищурился, пытаясь разглядеть лицо, и почувствовал, как сердце пропускает удар.

Не палач в кожаном фартуке. Не следователь с крысиным лицом.

В камеру вошел Александр I.

Он был один. Ни свиты, ни охраны, ни даже верного Аракчеева за плечом. Одет просто, почти по-граждански: темный сюртук отличного сукна, светлые панталоны, в руках — лайковые перчатки. Если бы не осанка и тот неуловимый ореол власти, который не спрячешь ни под какой одеждой, его можно было бы принять за богатого помещика, решившего осмотреть свои винные погреба.

Император шагнул внутрь. Дверь за ним мягко прикрыли снаружи, оставив нас наедине.

Он огляделся. На его лице промелькнула брезгливая гримаса — ноздри чуть дрогнули, втягивая спертый воздух подземелья. Взгляд скользнул по мокрым стенам, по гнилой соломе и остановился на мне.

Я вскочил. Отряхнул колени, выпрямился, стараясь придать своему мятому, грязному виду хоть какое-то подобие достоинства.

Александр медленно стягивал перчатки. Палец за пальцем. Это движение завораживало. Так хирург готовится к сложной операции или дуэлянт проверяет, не дрогнет ли рука перед выстрелом.

Он молчал. Смотрел на меня своими светлыми, ледяными глазами, и от этого взгляда мне стало холоднее, чем от сырости в камере.

— От твоего ответа, — произнес он наконец, — зависит твое будущее, Максим. Будет оно вообще или нет.

Голос звучал ровно. В нем не было угрозы, не было гнева. Только спокойная констатация факта, как прогноз погоды: завтра ожидается дождь, а у тебя — эшафот. И от этого спокойствия мороз по коже драл сильнее, чем от крика любого фельдфебеля.

Я понял: игры кончились.

Допросы ведут чиновники. Император спускается в подвал лично только в одном случае — когда дело касается его шкуры. Его жизни. Его безопасности.

Значит, Тайная канцелярия раскопала не просто труп. Они нашли нить. Они связали обгорелый план дворца, мое исчезновение и найденные тела в единый узел. И этот узел теперь лежал на столе у Александра с пометкой «покушение на Царя».

Дышать стало трудно. Воздух в камере сгустился.

Александр ждал. Он не торопил меня, не задавал наводящих вопросов. Он просто стоял и смотрел, позволяя тишине давить мне на плечи бетонной плитой.

Я сделал глубокий вдох. Медленный и тягучий, загоняя кислород в самые дальние уголки легких. Как перед прыжком в прорубь. Врать сейчас — самоубийство. Сказать всю правду — про попаданчество, про 2026 год — значит отправиться в сумасшедший дом.

Оставался третий путь. Правда, но дозированная. Отфильтрованная. Правда, которая спасет мне жизнь, если я сумею ее правильно подать.

— Ваше Величество, — начал я, и голос мой хрипнул. Пришлось кашлянуть. — Меня спутали.

Александр чуть склонил голову набок. Едва заметно. Продолжай.

— Тот человек у ворот. В ту ночь. Он позвал меня через караульного, как «мужика с псарни». Я не знал, кто он. Не знал, чего он хочет. Но во время разговора — почуял неладное. Против Вас. И я пошел за ним.

Я говорил, глядя ему прямо в переносицу. Не отводил взгляд. Сейчас я был сапером, который перерезает провода на бомбе. Одно неверное слово — и взрыв.

— Он привел меня в подвал. Там был другой… их главный. Офицер. Бывший, судя по выправке.

Александр не шелохнулся. Лицо его оставалось маской, но в глазах появился неподдельный интерес.

— Они приняли меня за своего. За «спящего» агента, которого внедрили во дворец. И этот офицер… он потребовал отчета. Не о дровах. Не о винтовках. Он хотел знать ваш график, Ваше Величество.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

— Посты охраны. Время выездов. Где расположены ваши личные покои. Кто дежурит у дверей.

Тишина в камере стала звенящей.

— Я мгновенно понял, что это заговор против вас, — я понизил голос. — Не просто болтовня недовольных в салоне. Это была подготовка к удару. Прямому и быстрому. У меня не было времени бежать за караулом. Если бы я вышел из того подвала, они бы почуяли неладное. Исчезли бы, сменили нору. И продолжили бы свою подготовку.

Александр медленно кивнул. Его пальцы перестали теребить перчатку. Он все понял. Он был умным человеком и понимал логику.

— Поэтому ты решил вопрос на месте, — произнес он.

Это был не вопрос. Утверждение.

— Да, — выдохнул я.

Слово упало с губ тяжелым камнем.

— Я совершил убийство.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями. Руки инженера, ставшие руками убийцы.

— Я сломал ему шею. Я не горжусь этим, Ваше Величество. Я не прошу за это медаль и не жду прощения грехов. Но я сделал это ради вас. Ради Империи. И ради вашего брата, Николая Павловича. Потому что эти люди… они бы использовали его. Или убили бы следом, чтобы посеять хаос.

Я замолчал. Сказано было все. Карты на столе. Теперь либо он поверит, либо позовет стражу.

Александр молчал. Он начал тихонько барабанить пальцами по колену. Тук-тук-тук. Ритм звучал в унисон с далёкой капелью.

Он взвешивал. Взвешивал мою жизнь на весах государственной пользы.

Убийца? Да. Но убил заговорщика. Лжец? Да, скрывал факт преступления. Но скрывал, чтобы не попасть под жернова тупого следствия, которое сначала вешает, а потом разбирается.

Полезен ли я? Безусловно. Штуцер, который лежит у него в кабинете, тому доказательство.

Опасен ли я? Вот главный вопрос. Человек, способный голыми руками убить офицера и сжечь дом, чтобы замести следы… Такой человек — это оружие. А оружие нужно либо держать в руках, либо ломать, пока оно не выстрелило в хозяина.

— А почему не доложил сразу? — спросил он вдруг.

Вопрос был тихим, почти интимным. И от этой ласковости у меня внутри все сжалось в ледяной комок. Это был самый опасный вопрос, ловушка. Попытка поймать на неискренности.

Я сглотнул. Врать сейчас нельзя.

— Страх, государь, — сказал я честно. — Банальный животный страх. Кто бы мне поверил? Тайная канцелярия? Они бы вздернули меня на дыбу раньше, чем я успел открыть рот. Я боялся, что меня устранят как удобного козла отпущения, и я не успею закончить то, что начал с Николаем. Штуцер… он был тогда еще не готов.