Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 14)

Четырнадцатилетний мальчик, запертый во дворце, обложенный учителями и гувернерами, вдруг выдает технологический прорыв? Черта с два. Александр может верить в божественное провидение, но в чудеса механики он не верит.

Разговор во дворце будет не о баллистике. И не о сортах стали. Это будет допрос. Вежливый, светский, но допрос с пристрастием.

«Я пришлю за тобой».

Он захочет знать всё. Откуда чертежи? Кто считал нарезы? Почему именно пуля Минье (которую мы так удачно приписали французу, дай бог ему здоровья, если он вообще уже родился)? Где брали металл? Кто точил?

Ниточка потянется. Сначала к Потапу и Кузьме. Тульские мастера — люди простые, их на дыбе быстро развяжут, образно выражаясь. Потом к моим записям. К чертежам, спрятанным под половицей. К самому факту моего невозможного существования.

Максим фон Шталь. Человек без прошлого. Инженер, который знает слишком много для обычного прусского механика.

Я поерзал на сиденье, чувствуя, как холодный ветер пробирается под кафтан.

Александр уже все понял. Он дал мне это понять там, на полигоне, своим взглядом. Он не спросил «как это сделано?», он спросил «что это?», глядя мне прямо в душу. Для него штуцер — это лишь повод. Главная загадка для него — я.

Нужно готовить ответы. Легенду нужно цементировать, замазывать щели, полировать нестыковки. Я должен стать для него не опасной аномалией, которую нужно изолировать, а полезным инструментом. Редким и незаменимым. Как тот самый штуцер.

Иначе… Иначе Петропавловка покажется курортом.

Сзади, в третьих санях, ехал Ламздорф. Я не видел его, но буквально затылком чувствовал исходящую оттуда волну ненависти. Она была почти физически ощутимой, как ледяной сквозняк в натопленной комнате.

Генерал кипел. Его мир, уютный и расчерченный по линейке мир, где он был царем и богом для двух великих князей, только что дал трещину.

Он видел, как Николай — забитый, запуганный мальчишка — вдруг выпрямил спину. Как он смотрел на Императора. Как он стрелял. Ламздорф понял, что его методы — крик, розги, унижения — вдруг оказались бессильны перед чем-то, чего он не понимал. Перед компетентностью. Перед реальным делом.

И этого старый прусский солдафон простить не мог. Ни Николаю, который посмел вырасти. Ни мне… особенно мне.

Потому что он тоже не идиот. Он, как и Александр, прекрасно понимает, кто вложил в руки мальчика это оружие. Кто научил его стоять прямо.

Для Ламздорфа я теперь не просто «подозрительный немец». Я — личный враг. Угроза его власти и его статусу. И он будет бить. Теперь уже не линейкой по пальцам, а на уничтожение.

Сани въехали в город.

Игра перешла на новый уровень. Ставки сделаны, рулетка крутится, и шарик уже скачет по ячейкам, выбирая между «пан» или «пропал».

— Мы сделали это, Макс, — шепнул Николай, не разжимая губ, когда мы проезжали через ворота Зимнего.

— Сделали, — отозвался я тихо. — Самое веселье теперь только начинается. на заправку заехал. так….

Вернувшись во дворец, я забаррикадировался в мастерской так, словно готовился к осаде. А ведь по сути, так оно и было. Только осаждали меня не французы с пушками, а неопределенность и страх.

Ключ щелкнул в замке дважды. Я проверил засов. Опустил тяжелую щеколду. Только после этого позволил себе выдохнуть и привалиться спиной к грубым доскам двери.

В голове гудело. Адреналин от стрельбы уже схлынул, оставив после себя пустоту и тот самый тремор в руках, который бывает у хирурга после сложной операции.

«Я пришлю за тобой».

Фраза Александра крутилась в мозгу заезженной пластинкой. Ни «молодец», ни «расстрелять». Просто факт. Пришлет.

Я подошел к верстаку, смахнул стружку и положил перед собой чистый лист бумаги. Достал грифель.

В моей прошлой жизни, в мире корпоративных акул и горящих дедлайнов, я готовился к защите проектов перед советом директоров именно так. Структура. Тезисы. Слабые места. Ответы на неудобные вопросы типа «Почему мы должны вбухать миллион в этот код, если он еще сырой?».

Только здесь ставка была не годовой бонус и не повышение. Здесь ставкой была моя голова. В буквальном смысле.

Первым делом я начертил вертикальную линию, разделив лист пополам.

В левой колонке я жирно вывел: «МУШКЕТ». Под ним быстро набросал схему круглой пули. Кривой шарик, болтающийся в стволе, как горошина в ведре.

В правой колонке: «ШТУЦЕР СИСТЕМЫ РОМАНОВА». И рядом — хищный профиль пули Минье. Конус. Юбка. Полость, которая при выстреле расширяется, вжимаясь в нарезы.

Это нужно было объяснить Императору. Объяснить так, чтобы он не просто поверил, а увидел. Чтобы он понял масштаб.

Александр — не дурак. Он политик и стратег. Ему не нужны формулы баллистики, ему нужен результат. Ему нужно преимущество.

Я начал писать тезисы, стараясь подбирать слова, понятные человеку начала девятнадцатого века, но при этом звучащие весомо.

Дальность: Увеличена втрое. Мы можем бить врага тогда, когда он нас еще даже не видит.

Точность: Снайперская стрельба против залпового огня «в ту сторону». Экономия свинца и пороха.

Скорострельность: Заряжание с дула, но пуля входит легко, не нужно вбивать ее молотком, как в старых штуцерах.

Тактическое превосходство: Армия с таким оружием получает фору в три поколения. Ни Наполеон с его колоннами, ни янычары, ни черт лысый не смогут подойти на дистанцию штыкового удара. Мы расстреляем их как в тире.

Я писал, зачеркивал, переписывал заново. Мозг лихорадочно искал формулировки, которые не испугают монарха. Испуганный царь — это зверь опаснее разъяренного. Если он решит, что оружие слишком революционное, что оно может попасть не в те руки… он просто уничтожит его. Вместе с создателем.

Нужно подать это как эволюцию, а не как революцию. Как закономерный итог гения Романовых, а не как дьявольский дар безродного немца.

Кстати, о немце.

Я отложил грифель и потер виски. Самый главный вопрос, который задаст Александр, будет не про пулю.

«Откуда ты это знаешь, Максим?»

Что я отвечу? Что я из будущего? Сразу психушка или костер (в переносном смысле, конечно, инквизиции у нас нет, а вот казематы сырые имеются).

Сказать, что я гений-самоучка? Не поверит. Такие знания не берутся из воздуха.

Оставался только один вариант. Тот же, что я использовал в первый раз, когда мы встретились в его кабинете под крышей.

«Откуда я — не имеет значения. Имеет значение только то, что я могу дать Империи».

Это дерзко. Это граничит с самоубийством. Но с Александром честность (пусть и дозированная) работала лучше лести. Он видел лесть каждый день тоннами. А вот человека, который ставит свою полезность выше биографии, он мог оценить.

Время шло. Час. Потом еще час.

Никто не приходил.

Я ходил по мастерской из угла в угол, как тигр в клетке. Ожидание выматывало сильнее, чем беготня под пулями. Александр выдерживал паузу. Он мариновал меня. Он хотел, чтобы я перегорел, чтобы мои нервы сдали. Это старая школа дипломатии — заставить оппонента ждать в приемной, пока он сам себя не накрутит до состояния тряпки.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Тихо, условно — три коротких, два длинных.

Я рванул засов.

На пороге стоял Николай. Он все еще был в парадном мундире, но уже расстегнутом у ворота. Лицо уставшее, но глаза горели тем же шальным огнем, что и на полигоне.

— Ты как? — спросил он с порога.

— Живой пока, — буркнул я, пропуская его внутрь. — Жду.

— Не жди сегодня.

Николай прошел к печке, протянул руки к теплу.

— Брат уехал в Гатчину. Сразу после полигона. Сказал, что ему нужно «подумать в тишине». Вернется через два дня.

Я опустился на табурет. Два дня.

Это хорошо или плохо?

С одной стороны — отсрочка. Можно выдохнуть, привести мысли в порядок, еще раз перепроверить все записи.

С другой — это пытка. Александр взял паузу, чтобы взвесить все «за» и «против». Он будет советоваться. С кем? С Аракчеевым? С Волконским? Если он покажет им мишень…

— Он забрал доску, — вдруг сказал Николай, словно прочитав мои мысли. — Ту, простреленную. Велел вернуться и погрузить в свою карету. Лично проследил. И штуцер… Штуцер он тоже забрал с собой. Тот, из которого я стрелял.

— Забрал?