Ник Тарасов – Государевъ совѣтникъ. Книга 2 (страница 13)

Один из генералов свиты приник к окуляру подзорной трубы. Он замер, превратившись в статую. Потом медленно, очень медленно оторвался от латунного тубуса и повернулся к нам.

На его лице застыло выражение, которое бывает у человека, внезапно обнаружившего явление Пресвятой Богородицы в казенном нужнике. Смесь священного трепета, неверия и чисто физиологического позыва перекреститься.

— Попадание… — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, будто он сам боялся поверить в то, что произнесли его губы. Генерал кашлянул, прочищая горло, и повторил громче, но с той же ноткой абсурда: — В мишень. Аккурат по центру.

Я выдохнул, чувствуя, как колени предательски дрогнули. Есть. Первый пошел.

Я скосил глаза на Императора.

Александр даже бровью не повел. Он стоял, опираясь на элегантную трость, и смотрел вдаль с выражением профессионального игрока в покер, у которого на руках пара двоек, но он уверенно делает вид, что там флеш-рояль. Он был скептиком. Один выстрел? Пф-ф. Случайность. Ветер подул, пуля-дура свернула не туда и по чистой иронии судьбы нашла доску. В его мире чудес не бывает, бывают только удачные совпадения и хорошо подготовленные интриги.

Но Николая уже было не остановить. Он не стал ждать аплодисментов или кивков одобрения. Он вошел в ритм.

Приклад ударился о землю. Зубы рванули бумажный патрон. Сплюнуть бумагу. Порох в ствол. Пуля. Шомпол — вжик.

Раз-два-три… Десять секунд.

Я считал про себя, и цифры складывались в музыку. Это была не стрельба, это был конвейер. Взвод курка щелкнул так громко, что Ламздорф вздрогнул.

Приклад в плечо. Выдох.

БА-БАХ!

Снова этот утробный рык. И сразу следом, с задержкой в пару мгновений, до нас донесся звук удара. Сочный, влажный шлепок свинца, вгрызающегося в дерево. Этот звук ни с чем не спутаешь. Так звучит приговор.

— Попадание! — заорал генерал, забыв про субординацию. — Левее центра, на ладонь!

В его голосе уже не было того снисходительного сомнения, с которым они смотрели на нас полчаса назад. Там звенел искренний, незамутненный восторг военного, который всю жизнь воевал гладкоствольными дровами, а теперь увидел бластер.

Николай даже не опустил ствол, чтобы перевести дух. Он работал как автомат. Как тот самый механизм, который сам же помогал собирать, смазывая шестеренки гусиным жиром и собственным потом.

Третий выстрел. Грохот, дым, отдача.

— Попадание! — вопль генерала сорвался на фальцет. — Правее центра! Чуть выше! Есть!

Тишина, наступившая после третьего выстрела, была совсем другой.

Александр сделал едва заметное движение кистью. Адъютант сорвался с места и махнул рукой солдатам.

Те побежали в поле за мишенью. Путь туда и обратно по подмерзшей грязи занимал минут пять. Пять бесконечных минут, в течение которых никто не произнес ни слова.

Ламздорф стоял чуть поодаль, и вид у него был такой, словно он только что проглотил живую жабу, и теперь она шевелилась у него в желудке. Его лицо посерело, губы шевелились в беззвучной ругани. Он понимал, что происходит крах его картины мира, но отказывался это принять.

Александр же молча смотрел на носки своих начищенных сапог и методично барабанил пальцами по золотому набалдашнику трости. Тук-тук-тук. Ритм размышления. Ритм принятия решения.

Наконец солдаты вернулись. Они тащили щит вдвоем, тяжело дыша и скользя по глине.

Мишень положили прямо к ногам Императора, в грязь. Грубая сосновая доска в три пальца толщиной.

В ней зияли три дыры.

Не просто дыры — рваные раны. Входные отверстия были аккуратными и круглыми, словно просверленными. Но вокруг выходных щепа торчала во все стороны, как лепестки чудовищного деревянного цветка. Пуля Минье, разворачиваясь при ударе, превращала дерево в щепки.

Три попадания легли кучно. Треугольником. Одна в центре, две по бокам. Расстояние между крайними пробоинами — меньше полуметра. Полметра на полверсты.

Это была не случайность. Это была система.

Свита подалась вперед. Генералы забыли про осанку и вытянули шеи, разглядывая доску, как дикари разглядывают пролетающий самолет. Кто-то присвистнул.

Александр медленно наклонился. Он снял перчатку — белая лайка осталась висеть в левой руке — и коснулся мишени голой ладонью. Провел пальцем по шершавому дереву. Засунул мизинец в рваное отверстие, проверяя его глубину и разрушительную силу.

Он долго смотрел на доску. Очень долго. Казалось, он изучает каждую щепку, каждое волокно.

Потом он выпрямился. Но посмотрел он не на Николая.

Его взгляд уперся в меня.

Я стоял в стороне, стараясь слиться с пейзажем, но от этого взгляда спрятаться было невозможно. В нем не было ни снисхождения, ни того скептицизма, с которым он встретил нас в манеже. В нем читалось понимание матерого хищника, который вдруг почуял запах крупной, очень крупной добычи. Александр понял, что перед ним не детская игрушка и не случайная удача дилетанта.

— Что это? — тихо спросил он.

Голос был спокойным, но я нутром почуял, как вся мощь Российской Империи, вся ее бюрократическая, военная и политическая машина сжалась в пружину за этим простым вопросом. В этих двух словах уместился вопрос стоимостью в целую эпоху.

Я выдержал этот взгляд.

В физике есть понятие критической массы. В дипломатии — casus belli. А в отношениях с самодержцами есть момент, когда ты либо опускаешь глаза и становишься мебелью, либо смотришь в ответ и становишься… проблемой. Или решением.

Александр I Павлович умел смотреть так, что у гвардейских полковников подгибались колени. Это был не гнев, нет. Гнев — это эмоция, а эмоции — удел слабых. Это была вивисекция. Он разбирал тебя на запчасти, взвешивал каждый винтик твоей души, проверял на излом волю и оценивал КПД совести.

Одна секунда. Две. Три.

Ветер на полигоне трепал полы моего кафтана, но мне казалось, что я стою в вакууме. Вокруг нас замерли люди: солдаты с разинутыми ртами, адъютант с выпученными глазами, кучер, вжавший голову в плечи. Слишком много лишних ушей. Слишком много свидетелей для разговора, который может закончиться либо триумфом, либо казематом Петропавловской крепости.

Нужно было отвечать. Молчание затягивалось и начинало пахнуть дерзостью.

— Ваше Величество, — произнес я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Полагаю, детали конструкции и… авторства лучше обсудить в более камерной обстановке.

Я позволил себе едва заметное движение глаз — короткий, скользящий взгляд по сторонам. На переминающихся с ноги на ногу солдат, на вытянувшего шею Ламздорфа, на адъютанта, который, кажется, запоминал каждое слово, чтобы потом пересказать его в салонах.

Секретное оружие не обсуждают посреди грязного поля, где за каждым кустом может сидеть если не французский шпион, то уж точно болтливая сорока.

Александр понял меня мгновенно и правильно.

В этом была его сила — он был дьявольски проницателен. Ему не нужно было разжевывать намеки. Он считал подтекст быстрее, чем я успел его сформулировать. Едва уловимый кивок, тень понимания в холодных голубых глазах — и напряжение, висевшее между нами, чуть ослабло. Он принял игру.

— Я пришлю за тобой, — бросил он коротко.

Ни имен, ни должностей. Просто факт.

Император резко отвернулся, теряя ко мне всякий интерес, и начал натягивать перчатку с таким видом, будто ему вдруг стало невыносимо скучно среди этих снегов и унылых физиономий. Разговор окончен. Аудиенция на свежем воздухе завершена.

Ламздорф, стоявший чуть поодаль, дернулся. Его лицо исказила гримаса уязвленного самолюбия. Он открыл рот, набирая воздух для какой-то едкой, уничтожающей реплики — наверное, хотел напомнить мне мое место, место истопника и выскочки.

Но Александр, даже не глядя на него, сделал едва уловимое движение головой.

Генерал поперхнулся. Его челюсть клацнула, закрываясь с сухим костяным звуком — так захлопывается капкан на лапе неудачливого зверя. Он проглотил свои слова вместе с желчью. Старый служака знал этот жест. Он означал: «Еще одно слово, Матвей Иванович, и вы поедете в свое имение выращивать капусту до скончания века».

— По коням, — бросил Император, направляясь к саням.

Обратная дорога превратилась в пытку тишиной.

Полозья скрипели по насту, выбивая монотонный ритм, копыта месили грязь, а мы сидели, погруженные каждый в свой собственный ад или рай.

Николай, устроившись напротив меня, прижимал к груди штуцер. Он обнимал его так, как ребенок обнимает любимую игрушку, которую злые взрослые хотели отнять, но не смогли. На его лице блуждала абсолютно идиотская, счастливая улыбка. Он пытался ее стереть, напустить на себя вид серьезный и государственный, но уголки губ предательски ползли вверх.

Он победил. Он доказал старшему брату, что он не пустое место. Он пробил эти треклятые доски и скепсис Императора. Для него сейчас мир был простым и ярким, как солнечный день.

Я же смотрел на мелькающие за бортом саней унылые пейзажи предместий и чувствовал, как в моем мозгу с бешеной скоростью крутятся совсем другие шестеренки.

Процессинг шел на максимальных оборотах.

Александр видел. Это факт. Он не просто посмотрел на дырки в доске, он оценил потенциал. Человек, который прошел через войны с Наполеоном, знает цену выстрелу на пятьсот метров. Он понимает, что это меняет тактику боя. Это ломает привычные схемы.

Но он также понимает, что Николай — при всем моем уважении к его талантам — не мог этого сделать один.