Ник Шестаков – Дно (страница 2)
— Мне не нужен ты успешный.
Он остановился.
Она смотрела прямо перед собой. Не поменяла позу, не шелохнулась. Колено у груди, руки.
— Мне нужен ты.
Пауза.
Она не понимает. Три часа. 847. Я для нас это делаю. Всё это — для нас. А она сидит вот так и смотрит. Вместо того чтобы порадоваться — одну секунду, просто одну.
Он развернулся.
Пошёл в спальню.
Она слышала открытие дверей шкафа. Ящик. Молния его дорогой сумки.
Вышел через три минуты. Джинсы. Куртка. Сумка.
Прошёл мимо стола. Взял ключи.
— Мне нужно остыть.
Она кивнула. Один раз.
Дверь закрылась. Мягко. Он специально.
Катя осталась в тишине.
Потом встала. Подошла к столу.
Посмотрела на маленькую белую коробочку у его тарелки.
Погасила лампу. Ночь.
Тьма
Парковка под его «элитным домом» была почти пустой. Его Quattro стоял в дальнем углу — он всегда ставил в дальнем углу, не потому что так хотел. Аренда машино-места. В Москве так.
Сел. Закрыл дверь.
Тишина.
Телефон кинул на пассажирское сиденье — экраном вниз, включив режим «не беспокоить». Восемьсот сорок семь регистраций за три часа — или сколько там уведомлений набежало следом. Пусть выстоятся.
Завёл двигатель.
Навигатор не открыл. Выехал наружу, взял направление — туда, где меньше светофоров, где ночь стояла плотнее. На север. Не потому что решил ехать куда-то конкретно. Просто в никуда — и север оказался прямо.
Москва отпускала медленно. Сначала светофоры, потом развязки, потом длинные отрезки с фурами и синими знаками «сужение дороги». Летел и не думал. Злость ещё кипела — не та злость что обычно кричит, а та что сидит под грудиной и давит ровно, без пауз. Знаком с ней давно. Старая подруга.
За Химками стало темнее.
За Клином — изменился воздух.
Открыл окно — всего на два пальца. И вот оно. Не бензин, не московский асфальт — прохладное, живое. Земля. Прошлогодняя листва. Что-то смолистое, из леса, он не помнил как это называется. Вдохнул, потом ещё раз.
В Москве воздух не пахнет. Он давно не задумывался об этом.
Трасса опустела. Редкие фуры — шёл на обгон и возвращался, без спешки. Audi шла ровно, тихо. Только шины — долгий, низкий шёпот по мокрому асфальту, почти одна нота — белый шум. Слышал этот звук тысячи раз. Но не расслышал его ни разу.
Музыка в динамиках играла сама — старый плейлист, нажал play ещё на парковке, не выбирая. Что-то спокойное. Убавил звук. Потом ещё. Потом музыки не стало совсем — остался лишь шёпот шин, уютное урчание двигателя и лес по обеим сторонам, тёмный, плотный, почти майский. Где-то там всё уже распустилось — он знал это умом. Но деревья стояли стеной, без просветов. Не пускали.
Ярость остывала медленно. Не уходила — меняла температуру. Из горячей в тёплую, из тёплой — занозой где-то под левым ребром.
Думал про маленькое живучее. Про то как цифра скакнула на 847 — так же как однажды на одиннадцать, в тот первый раз, когда одна женщина написала в чате спасибо, это именно то что мне было нужно. Одна из одиннадцати. И оно тогда накрыло.
Сейчас 847 — победа же.
Разницы не почувствовал. Азарт был в моменте, сейчас это уже просто данные в каком-то файле, KPI, или как там оно называется?
Тверь проявилась огоньками. Мост. Волга внизу — широкая, чёрная и спокойная, ей не было до него никакого дела. Взглянул на воду всего секунду. Отвёл взгляд.
За Тверью стало совсем тихо.
И вдруг из динамиков — узнал сразу, ещё до слов. По звуку, по тому как гитара берёт первый аккорд — будто извиняется что беспокоит своим присутствием.
Бутусов.
Не убавил звук.
Мокрый асфальт в фарах тянулся вперёд — длинная полоска, уходящая за горизонт. Каждая капля влаги глотала свет и возвращала его обратно. Тысячи маленьких огней под колёсами. Тихий, холодный блеск.
Объективно — бриллиантовые. Бутусов прав.
Три года ехал по этому асфальту. Ни разу не смотрел вниз.
Мост — небольшой, районный. Речка под ним тёмная, узкая, торопилась куда-то по своим делам. Знак мелькнул справа — синий, обычный:
р. Тьма
Не подумал про знак.
Датчик бензина — почти полный. Руки на руле. Обычные руки. Не помнил когда последний раз просто смотрел на свои руки.
Бриллиантовые дороги заканчивались — последний куплет, тишина. Следующий трек не поставил, включил паузу. Ехал так — только шины, только лес, только воздух из щели окна.
Вышний Волочёк пролетел незаметно.
Новгородская область началась без объявления. Просто асфальт стал чуть иным — и лес другой, темнее, гуще. Алексей почувствовал это раньше чем заметил.
Остановка
Он не знал, сколько ехал после Волочка. Двадцать минут, сорок — трасса не менялась: лес, пунктир, тишина в динамиках.
Потом справа мелькнул указатель. Белые буквы на зелёном: Яжелбицы.
Прочитал и не понял. Перечитал в зеркале — уже не видно. Слово повисело внутри, тяжёлое и бессмысленное, как камень в кармане, — и осталось.
Через три километра появился свет. Не фонари — другой, желтоватый, живой. Справа, за отбойником: парковка, навес, окно, в окне — лампа. Вывеска: «Пирожки». Буква «П» не горела.
Он не планировал останавливаться. Но тело решило за него — руки повернули руль, нога нажала тормоз. Машина встала на пустой парковке, между фурой с калужскими номерами и мусорным баком.
Заглушил двигатель. Тишина ударила в уши — густая, влажная, с запахом земли и хвои. Где-то капало. Пять утра, конец апреля. Небо на востоке было серым, но не тёмным — будто кто-то начал стирать ночь ластиком, но бросил на полпути.
Крестцы. Он вспомнил — село на трассе, славится пирожками. Кто-то когда-то говорил. Или он читал. Неважно.
Окно было открыто. За стеклом, в глубине, стояла женщина — не старая и не молодая, в синем переднике. Она что-то делала руками, и Алексей не сразу понял что: лепила. Тесто, начинка, движение пальцев — быстрое, точное, как у хирурга. Стопка готовых пирожков росла на противне слева. Справа кипело масло в низкой сковороде.
Подошёл к окошку. Женщина подняла голову.
— С капустой, с яйцом, с картошкой, — сказала она. Не «доброе утро», не «что желаете». Три слова, как три карты.