Ник Шестаков – Дно (страница 4)

Второй этаж. Направо. Восьмой номер.

Ключ вошёл с первого раза.

Внутри — кровать, окно, за окном двор и рассвет. Кровать застелена по-советски: плотно, с валиком, покрывало в мелкий цветочек. Тумбочка. Гранёный стакан вверх дном на узорчатой салфетке. Всё.

Сел на краешек кровати.

Посидел.

Лёг не раздеваясь — просто опрокинулся на спину. Ботинки снял — поставил аккуратно у кровати, сам удивился этой аккуратности. Руки сложил на груди. Потолок белый, с трещиной от угла до середины.

Закрыл глаза.

Мужик в картузе ехал куда-то по улице.

Медленно. Колёса деревянные — он видел их отчётливо. Но звука не было. Лошадь шла по асфальту беззвучно, как по воздуху. Мужичок сидел прямо. Смотрел вперёд. Только в этот раз — чуть повернул голову. Или показалось.

Алексей открыл глаза.

Потолок. Трещина. Белый.

Не заметил как уснул.

Будильник

Будильник показывал 20:14.

Он смотрел на цифры, пока не понял, что не понимает — это утро или вечер. Рука потянулась к телефону. Телефон был мёртвый.

Алексей встал, подошёл к окну, отдёрнул штору.

Темно.

Значит, вечер. Он проспал весь день.

Он подождал — и не почувствовал ничего. Никакой паники, никакого импульса схватить телефон, написать, объяснить где он. Темно за окном, 20:14 на циферблате, простыня с отпечатком тела — он лежал ровно, не ворочался.

Последний раз так спал — даже и не помнил когда.

Комнату он разглядел ещё вчера ночью, видимо, не до конца. Теперь смотрел внимательно.

Стены цвета варёной сгущёнки. Ковёр с оленями — олени стояли боком, одинаковые, семь штук, и у каждого был одинаковый взгляд куда-то вбок, мимо всего. Между окном и шкафом — телевизор «Рубин» на тумбочке. Маленький, выпуклый, в пластиковом корпусе цвета слоновой кости. Сверху — белая салфетка, вышитая ромашками по краю. Лежала аккуратно, как будто кто-то специально постелил, чтобы не пылился экран.

Он задержался на салфетке дольше, чем на остальном.

У его бабки в Рубцовске был такой же телевизор. Или похожий. Она накрывала его точно так же — когда выключала, клала салфетку сверху. Он спрашивал зачем. Она говорила: так надо.

Телевизор не включил.

На тумбочке рядом с кроватью лежала книга. «Три товарища», Ремарк — обложка потёртая, уголки загнуты. Он открыл наугад, прочитал одну фразу, закрыл. Фраза была про то, что ночью всё выглядит иначе. Он положил книгу обратно.

Телефон не заряжался — розетка была советская, вилка не входила. Он попробовал оба гнезда. Потом просто положил телефон экраном вниз на подоконник.

Полгода назад в Казани он вёл семинар. Восемьсот человек, большой зал за городом, кондиционеры не справлялись. Он шёл к микрофону — и пол уехал у него под ногами.

Очнулся за кулисами. Первое что увидел — гипсовый Ленин. Огромный бюст, выкрашенный белым, стоял в углу и смотрел куда-то поверх всего с видом человека, которому давно всё ясно. Потом он увидел Катю.

Она держала его за руку. Не говорила ничего, просто держала.

Он лежал на кожаном диване — старом, в трещинах, с продавленными подлокотниками. Рядом стоял зелёный релейный шкаф, у стены — операторский стол с открытым ноутбуком и клубком проводов. За стеной шумел зал. Восемьсот человек ждали.

Скорая ехала двадцать минут. Пока ехала, он попросил организаторов запустить следующего спикера — зал не должен простаивать.

Катя смотрела на него — молча, внимательно.

Потом сказала: «Тебе себя не жалко?»

Он ответил: «Это же аритмия, а не инфаркт».

Она отпустила руку. Встала. Вышла искать воду.

Тогда решил, что она не поняла — насколько важен был тот семинар.

На этаже, в умывальнике, горячей воды не было. Только холодная — злая, напористая. Он подставил лицо. Подержал.

Спустился к стойке.

Она была там — в розовом худи, с банданой на волосах, с серебряными кольцами на обеих руках. Смотрела куда-то мимо него — в окно, на улицу, на темноту. На лацкане висел бейджик: Я. Г. Азарова.

— Выспался? — спросила, не оборачиваясь.

— Да, — сказал он.

— Это хорошо.

Она улыбнулась — коротко, краем рта. Золотой зуб поймал свет от лампы и погас.

Больше ничего не сказала.

Он вышел на улицу.

Было тихо. Не мёртво — именно тихо. Он не сразу понял разницу, просто стоял на крыльце и слышал: где-то далеко шёл товарняк, в соседнем дворе кто-то негромко разговаривал, пахло землёй и чем-то цветущим, чем именно — он не знал.

Конец апреля. В Москве в это время уже все куда-то едут.

Здесь — просто вечер. Фонарь. Асфальт с трещиной.

Алексей застегнул куртку и пошёл туда, куда вела улица.

Магазин

Город вечером выглядел иначе, чем он запомнил. Не мрачным, не провинциально-унылым — просто живым, по-своему уютным, чистым. Горели окна. Где-то работал телевизор. Собака пробежала вдоль забора, не обратила на него внимания.

Магазин он увидел по свету — витрина горела жёлтым, внутри двигались тени.

У порога — снова она.

Стояла спиной, смотрела на что-то у двери. Розовое худи, бандана, серебряные кольца на обеих руках. Угги со стразами отразили свет витрины мириадами огоньков. Он не сразу понял, что это та самая женщина — из гостиницы, из-за стойки. Здесь она выглядела иначе. Меньше — и одновременно странно больше.

Она не обернулась. Он вошёл.

Внутри пахло кисловатым — молочка, или половая тряпка в углу. Что-то застоявшееся. А чуть поверх — запах трав или чая, он не понял. Стеллажи узкие, проход между ними на одного человека. Он прошёл мимо хлебного отдела, мимо консервов, свернул туда, где должен был быть алкоголь — нашёл сразу.

Стеллаж был плотно забит водкой. Разной. Дешёвой, чуть дороже, местной, московской, с золотыми крышками и с красными. Отдельно — пиво, много, несколько стеллажей. Между ними — пробел. Ни вина, ни виски, ни рома.

Он стоял и смотрел на водку. Названия, которых не знал.

Рука не потянулась. Стоял.

Таиланд. Тринадцать лет назад, сразу после развода. Сбежал — просто подальше и побыстрее. Снял виллу с бассейном, составил список в самолёте: бегать, читать, думать. Расти.

Открыл виски в первый же вечер. Потом во второй. Перестал считать вечера — и начал открывать утром.

Русский дзен, он такой — алкоголь, тишина, сон, снова алкоголь. Просыпался, обещал себе больше никогда не пить, наливал. Потому что когда наливал — мысли смолкали. Просто смолкали. Других способов выключить звук — он тогда ещё не открыл.

Месяц стал двумя. Потом тремя. Срок аренды виллы закончился — переехал в другую, подешевле. Потом в квартиру. Список из самолёта лежал в кармане рюкзака — он иногда его доставал, перечитывал, убирал обратно. Один раз даже собрался на пробежку. Пошёл дождь.

В какой-то день — он не запомнил в какой — просто собрал чемодан. Не потому что решил завязать. Просто так получилось.