Ник Ричмонд – Предсияние (страница 6)

Несколько мгновений потребовалось моим датчикам на калибровку, пока я вновь не обнаружил себя стоящим в трансформаторной, посередине между двоих существ, держа в своих механических руках два осколка, чуть заметно сиявшие изнутри. Поместив один из них в камеру реактора капсулы, я закрыл еë защитную панель, а затем вернул ковачу остаток его самоотверженного дара. Им обоим теперь требовалось время на то, чтобы опознать кристаллы и одному – приступить к переработке своей доли, а второму – заново обвить электродами хранилище всех своих производственных инструкций, своей памяти и своей программы, дарованной ему в Схемах. Мне же ничего не осталось, кроме эфирной тишины на ближайшие атомные часы. Я сгрудился возле капсулы, подогнув все свои ноги и укрывшись полусферой броневой оболочки. Чтобы, уйдя в режим энергосбережения, своевременно отслеживать любые изменения в телеметрии нашего гостя, одним из своих манипуляторов я прикоснулся к его сервисной панели. Лишь ощутив наличие связи, я стал один за другим отключать системные процессы, чтобы дать своим батареям отдохнуть.

В каждый из моментов работы с капсулой я был готов узнать, что всë это было зря. Что усилия тщетны, а исход нашей битвы предрешëн. Вероятность успеха неумолимо падала с каждым часом. Никогда за тысячелетия службы я не встречал настолько неготового к жизни существа… Все мои легаты были способными созданиями. Не то чтобы им требовался для функционирования менее сложный набор веществ – порой даже наоборот. Но все они с рождения были готовы самостоятельно вершить свою судьбу. В какой бы жестокий мир их ни закинула эта судьба. А он… обитатель капсулы… Даже не представляю, насколько сказочным, беззаботным и чудесным должно быть то место, для которого он был создан, чтобы ненароком не перемолоть своего будущего поселенца в труху. Ничего, кроме выбраковки, не ждало бы его на просторе немилосердной, слепой стихии. Но и не его ли хрупкостью обуславливалась эта надрывная воля Схем, пренебрегая логикой и здравомыслием, из раза в раз требовавшая от меня продолжать следовать всем строгим инструкциям по обращению с капсулой, еë снабжению и защите, не заботясь более ни о чëм вокруг? Во имя чего-то она велела мне неотступно служить ему, задействуя самые древние, глубинные алгоритмы моей программы.

Так или иначе, ближайшие часы должны были стать решающими для всех нас. Продолжая отслеживать телеметрию капсулы в потоке фоновых процессов, я вновь поймал и еë радиоволну. Аудиальный модуль по-прежнему различал те же транслируемые на ней протяжные звуки переменно высокой частоты, хоть и становившиеся всë тише и снижавшие амплитуды своего воспроизведения. Они уже были хорошо знакомы мне. Не только своим хаотичным, непредсказуемым ритмом, так непохожим на звук работы механизмов, к которому я привык. В них было кое-что ещë, разительно отличавшее их от всего, что я мог слышать прежде: не содержа никаких цифровых кодов, они, тем не менее, как-то передавали исчерпывающие данные о состоянии объекта, их испускающего. О его несогласии и нужде. Но также они обращались и прямо ко мне, безостановочно чего-то требуя от меня. Интерпретатор, без объяснения причин, раз за разом относил их тон к негативной оценке эффективности и пользы моих действий.

Внутри объекта начала падать температура. Плотная воздушная среда в трансформаторной быстро отбирала тепло. Включив свои отопители, я пододвинулся вплотную к капсуле и попытался обогреть еë через радиаторные пластины, укрыв элитрой от излишней циркуляции воздуха. Это помогло, но последующие часы я был вынужден провести в таком положении, лëжа между капсулой и раскуроченным телом ковача, отключившись от всего остального мира и слушая плач, который постепенно становился всë тише.

А затем в какой-то момент он смолк. Но в первую очередь я ощутил не отсутствие звука в интерпретаторе, а странную лëгкость, воспринятую мной самим дефектной и… преступной: словно ничто больше не упрекало меня, не давило. Не требовало того, к чему меня не готовили. Свобода… Тишина пришла лишь за ней следом. Должно быть, мне надлежало радоваться, услышав эту тишину. И всë же та глубинная часть моей программы не согласилась с такой свободой. Выкрутив максимально чувствительность сенсоров, я смог-таки уловить новый для себя, тихий и странно спокойный звук. Он так же не был подвержен ритму и логике. Не был прогнозируем и не нëс никакой информации. Но по какой-то причине он… завораживал. Заставлял вслушиваться в себя, различая, как воздух где-то внутри капсулы попеременно проходит сквозь тонкие канальца-трубочки с мягкими стенками, едва слышно… Маленький объект. Он был ещë жив.

«Спит», - радировал по-прежнему неподвижный ковач.

Установился покой. Он позволил мне сократить до минимума количество обрабатываемых процессов и подключиться к зарядной станции, чтобы восполнить мои батареи, не задействуя реактор. Так мы провели несколько атомных часов. За это время кольцо пояса островов успело пройти часть полного оборота, и на выщербленный пол моей трансформаторной через узкий проход упал тусклый луч далëкого света, пришедшего от более яркого сектора внешнего пояса. Отразившись, этот слабый свет заполнил собой всю комнату и разом встрепенул мои датчики излучений. Заряд был полон, и я отключил проводящий кабель, а затем намеревался визуально проверить капсулу, и…

Она оказалась пуста.

Еë верхняя крышка была распахнута настежь, а внутри обитаемого отсека с мягким ложементом посередине явно отсутствовал тот самый объект, для защиты которого она была создана. Внутренние стенки капсулы мерно поблëскивали спокойной иллюминацией, и в эфире не звучало никаких тревожных сигналов от еë системы самоанализа. Я попытался отследить путь перемещения исчезнувшего объекта, для чего тут же активировал пространственные анализаторы всех доступных спектров – ëмкостный, тепловой, инфракрасный… Но всë оказалось куда проще.

В ниспадающем луче золотистого света, заполненном тонко искрившимися пылинками, чуть подрагивавшими всей единой массой из-за иногда проходивших сквозь их пласт вибрационных волн от одной из ближайших фабрик, на глиняном полу, неровность которого вычерчивал этот свет, как будто слушая машинную канонаду снаружи, неподвижно сидел маленький объект. Стараясь не шелохнуться, я обратил к нему все свои сенсоры, чтобы изучить и попытаться… понять, что это такое. Вся его оболочка была мягкой, уязвимой для любого воздействия. Беглый анализ еë вещественных составляющих показал, что даже небольшое изменение температуры среды способно существенно повредить объект, равно как и любое механическое воздействие чем угодно, начиная с той самой сбитой глинистой пыли, с которой он контактировал прямо сейчас. Невероятно было уже то, что он сумел без критических повреждений преодолеть метры между покинутой им капсулой и текущим местоположением, но дальнейшее визуальное изучение показало, что на его корпусе есть и ещë более слабые места, ущерб которым мог бы быть нанесëн, пожалуй, даже резким порывом ветра, что представилось бы мне неустранимым и роковым дефектом… если бы не то обстоятельство, что, несмотря на все свои недостатки, этот удивительный объект всë же находился сейчас здесь, прямо передо мной, и как-то функционировал. Всë ещë.

И тут, как будто в опровержение моей внутренней резолюции, постулирующей его феноменальную жизнеспособность, маленький объект вдруг… упал. Рухнул набок, ударившись об пол, и застыл без движения. Древний алгоритм из глубин моей памяти вспыхнул, забив тревогу критического уровня, и я бросился к нему, но в последний момент понял, что не знаю, что делать. Мои механические титановые руки с фуллеритовыми шипами, созданные кромсать скалы, могли с лëгкостью раздавить, разорвать это хрупкое существо, если бы я только попытался поднять его. Но помощи ждать было неоткуда: ковач, с его изъеденным коррозией телом, ощетиненным острыми кромками ржавого металла, сделал бы только хуже, а маленький объект необходимо было как можно скорее вернуть внутрь капсулы. Поэтому я, собрав всю свою вычислительную мощь для расчëта максимально точных движений, опустился на пол возле этого комка мягкой материи и медленно подвëл к нему свои манипуляторы. Отвернув острые шипы, я приподнял одной рукой более массивную часть его корпуса, а затем смог аккуратно завести вторую под оставшиеся на весу гибкие конечности. Двигая одними только пальцами, я зафиксировал его в таком положении, и лишь после этого весь поднялся на ноги.

Я скользил к капсуле, нимало не встрепенув свою бесценную ношу. Плыл к ней. А достигнув – как пëрышко опустил в ложемент маленький объект и тут же убрал от него свои руки. Купол закрылся с шипением генератора давления. Перебирая волны вещания в ожидании данных телеметрии, чтобы удостовериться, что существо в порядке, я поймал акустический канал и вдруг оказался застигнут врасплох тем, что мне довелось услышать: этот звук, полученный моим интерпретатором – он отличался от слышанного мной прежде плача так же, как свет от тьмы. Короткий, отрывистый, повторяющийся многократно, и каждый раз – чуточку громче, он срывался порой в высокочастотный писк, он искрился ранее незнакомым мне чувством, неизученным, но сливавшимся воедино с кодом поощрения, отправляемым капсулой раз за разом, без остановки. Да, я уже знал название этого звука. Это был смех.