Nik Murk – До последней строки (страница 3)

Бубоны на шее – тёмные шишки, похожие на гнилые плоды, готовые лопнуть… один, второй, третий чуть ближе к правому уху. Освальд действует уверенно: задаёт вопросы, проверяет пульс, осматривает язык. Мои пальцы дрожат, и я чувствую, как по спине стекает капля пота, оставляя холодный след. Освальд спросил, что я думаю об этом. Я не нашел ничего лучше, чем ответить с шероховатым французским акцентом: «Дело стандартное, тут всё ясно!».

Начал быстро листать записи, к сожалению, все предыдущие на французском. Помог лишь рисунок: железная палка в разожжённом камине. Сделал также, что не вызвало вопросов у Освальда. Постараюсь сделать вид, что очень занят дневником и посмотрю, что он будет с ней делать.

Девушка, которую мы осматриваем, весьма красива, даже сейчас, даже в таком состоянии. Льняная рубаха на ней белая, но руки… Мелкие порезы, мозоли. Да и лежит она в гостевой спальне, а не в хозяйской. Странно. Не похожа на купца старших гильдий, не похожа на жену, дочь, сестру. Больше походит на служанку.

Освальд взял прижигатель, попросил меня держать девушку крепко. Я в деталях запомнил всё, что он делал с ней, запомнил запах, от него скрутило желудок – горелая плоть и раскалённый металл. Огонь. Резкие взмахи. Крики звучали так пронзительно, что я невольно провалился в лабиринты своей памяти. Шипение раскалённого железа – и я снова там, в дыму. Сталь свистит у виска, крики тонут в лязге мечей. Обрывки разных ужасных событий: крики людей, случайно попавших под удары заточенных мечей, которые не могло перебить лязганье стали и звук тетивы, только что выпущенной из рук. Я снова там – в гуще битвы. Вижу, как падают юноши, девушки, дети. Их лица искажены болью. Не замечаю страданий, лишь изредка красные, горячие капли попадают на лицо через забрало. Дети жмутся к стенам домов, их глаза расширены, в них застыл немой крик, будто душа уже покинула тело. От этих видений дрожь в руках усиливается, прокатывается по телу ледяной волной. Я сжимаю кулаки, пытаясь вернуться в реальность, но прошлое не отпускает. Трясу головой, пытаясь отогнать видения. На мгновение я не понимаю, где нахожусь — в дыму битвы или в этом мрачном доме. Освальд окликает меня, и я возвращаюсь в реальность.

Он закончил. Девочка жива, пока. Истязания были необходимы, я понимаю это, но не могу не испытывать отвращения. Я виноват. Это чувство въелось в меня, стало частью моей плоти и крови. И нет искупления – нет способа стереть то, что я совершил.

Трясущимися руками помогал ему делать мазь, эта дрожь чуть не выдала меня: я чуть не подменил полынь на руту. Освальд на мгновение замер, его маска повернулась ко мне. В прорези для глаз я уловил пристальный взгляд — слишком пристальный. Но он промолчал и продолжил смешивать воск, ладан и воду.

Прижигатель, или кочерга, огонь, прижигать быстро и безжалостно. Воск, ладан, алоэ, полынь – смешать в равных пропорциях, залить теплой водой, толочь до однородности.

Я всё записал и теперь почти уверен, что Освальд не справится с ролью разоблачителя.

Раны от бубонов, прижжённых Освальдом, обрабатывал я сам. Как мне хотелось облегчить страдания этой девушки, укрыть от ужасов прогнившего мира. Я ли это, или же чувство вины за прошлые деяния кричит всё громче? Окружавшие нас слуги молились, трясли амулетами. В такие времена люди хватались за любую надежду.

Перчатки, перепачканные мазью, что мы с Освальдом приготовили, нужно отмыть, иначе перо и бумага пропитаются этим запахом. Нашел комнату для омовений: простой каменный таз, железный кувшин, льняные тряпицы. Уксус очень хорошо помог отмыть кожу — его резкий запах на мгновение перебил все остальные. Выйдя, я выдохнул с облегчением. Статный мужчина поздоровался, поинтересовался состоянием девушки. Я видел его портрет в гостиной: строгий взгляд, на груди цепь гильдии, по виду золотая. Видимо, владелец дома. Заметил, что и на его шее постепенно проступают наросты — бледные, с багровым ободком. Рядом супруга. Розовые щёки, грустный взгляд. Он был таким глубоким, этот взгляд, что казалось, в нём отразилась вся боль этого города: и чума, и предательство, и одиночество. Она чуть качнула головой, будто отвечая на невысказанный вопрос, и опустила глаза.

Он спросил также насчёт остальных. Мы с Освальдом спустились в подвал. В полутьме, разбавленной дрожащим светом двух свечей у входа, на соломенных подстилках лежали еще шесть девушек. Их прерывистое дыхание смешивалось с запахом сырости и плесени. Одна из них тихо стонала, сжимая в руке маленький деревянный крестик, другая шептала молитву – слова срывались с её губ едва слышно, почти беззвучно, третья смотрела в потолок невидящими глазами, лицо её было бледным, как мел. Кто-то уже не двигался и не дышал… Я почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, но заставил себя сделать шаг вперёд, вдыхая этот тяжёлый воздух. Подойдя ближе, я слышу, как одна из девушек тихо всхлипывает, а другая шепчет: «Матерь Божия, спаси…»

Её голос дрожит, срывается на хрип.

Осматриваю их внимательнее. На лицах — следы слёз, застывшие дорожки на бледных щеках. У одной на руке свежий ожог — видимо, пыталась прижечь бубон сама, в страхе и отчаянии. Другая сжимает в ладони маленький мешочек с сухими травами — вероятно, последний оберег, в который она верит.

Освальд молча изучает больных. Я чувствую, как по спине стекает капля пота — несмотря на прохладу подвала, мне жарко от напряжения. Он подходит к первой девушке, берёт её за запястье, проверяет пульс. Движения чёткие, отточенные. Я стараюсь запомнить каждое — как он наклоняет голову, как прищуривается, оценивая состояние.

Шесть девушек в подвале, еще одна наверху, видимо та, что удостоилась особой милости хозяина. Семь судеб, пожертвованных во имя чужой похоти. На месте его супруги, я бы тоже был раздосадован. Во время жесточайшего бедствия, кровопролитной войны, люди находят в себе силы нарушать ещё и обеты Господа, словно забыв, что чума — это и есть кара за грехи. Как бубон гниёт у больного чумой, так и некоторые слои общества, отдельные индивиды гниют душой, медленно превращаясь в ходячий труп. Но разве не сказано: «Что посеешь, то и пожнёшь»? И вот они сеют разврат и насилие — а пожинают страх, одиночество и вечную тьму. И не только они: их грех прорастает в других, как споры плесени, утаскивая за собой всё новые души.

Супруга в порядке, полностью здорова. Её кожа гладкая, без пятен, дыхание ровное. Но вокруг неё — невидимая аура страха. Слуги обходят её стороной, словно опасаясь заразы, хотя болезнь пока не коснулась её тела. Пальцы перебирают чётки, губы беззвучно шепчут молитвы. Она держится прямо, гордо, но я замечаю, как дрожат её руки, когда она поправляет вуаль. В этом доме все носят маски — кто‑то из ткани и воска, кто‑то из приличий и молчания. И чума — лишь самая страшная из них.

Вышли на улицу. Солнце светит ярко, но не греет – его свет кажется мне холодным, бесплодным. Ветер доносит запахи города: дым костров, где сжигают заражённые вещи, смрад сточных канав, еле уловимую зелень. Богачи, бедняки, больные, здоровые – все мы дышим одним воздухом, все мы чувствуем.

Петли ворот протяжно скрипнули на ветру. Где-то вдалеке бьют часы – глухой, размеренный звон, отсчитывающий мгновения. Я глубоко вдыхаю, пытаясь очистить лёгкие от запаха болезни и отчаяния. Воздух всё равно кажется тяжёлым, пропитанным страхом. Маска давит на лицо, но теперь я почти не замечаю этого — она стала частью меня.

Я добрался до Лондона. Я здесь. Это уже победа – но какой ценой? Маска скрывает моё лицо, но не может скрыть страх. Сколько еще я смогу продержаться, пока не подвернётся шанса убежать ещё дальше? И что будет, если моё везение закончится?

Оглядываюсь на дом. Его стены, украшенные резьбой, кажутся теперь не символом богатства, а клеткой — мрачной, тесной, полной тайн. Где‑то внутри, за закрытыми дверями, остаются те девушки, их боль, их страх. Из окна второго этажа — бледное лицо жены владельца. Провожает. Её взгляд тяжёлый, как камень, будто хочет что‑то сказать, но не решается. Освальд шагает вперёд, не оборачиваясь. Его плащ развевается на ветру, скрывая очертания фигуры. Я иду следом, но мысленно всё ещё там, в подвале, среди стонов и молитв. Кто знает, вернёмся ли мы в этот дом снова… И если вернёмся — кто из нас выйдет отсюда живым?

Глава 4

Вернулись в церковь, когда город уже спал, окутанный тьмой и тишиной. Фонарь Освальда отбрасывал дрожащие тени на каменные стены склепа, где мы храним инструменты. Эти тени дёргались, как призраки тех, кого мы не успели спасти, будто пытаясь вырваться из камня. Воздух сырой, пропитан плесенью настолько сильно, будто сам Бог пытается перебить смрад чумы. И всё же этот запах чище, чем тот, что остался на моих руках после визита в тот подвал – запах похоти, лжи, презрения, горести, густой и липкий, будто смола. Он въелся в кожу, и я знал: никакое мытьё не смоет этот след чужой боли.

Тяжёлые каменные двери мы открывали вдвоём. Я упёрся плечом в холодный, мокрый камень. Петли застонали, издав долгий, мучительный звук, будто сам склеп вздохнул от усталости. Моё дыхание спёрло уже с первых натугов.

Освальд молча протирает прижигатель и укладывает его на полку, рядом с десятком сбитых, но пока не пригодившихся, деревянных крестов. Его движения размеренны, почти ритуальны. Он не задавал вопросов о моём состоянии, и это пугает больше любых упрёков. Я чувствую, как маска, которую я ношу, становится тяжелее с каждым мигом – не из-за веса кожи и металла, а из-за бремени лжи, что давит на плечи. Освальд оборачивается. Его взгляд на мгновение задерживается на мне, будто он читает мои мысли. Он прервал тишину одной фразой, которая отозвалась в моём сердце, сжимая его и наполняя страхом: «Завтра новый дом». Слова падают, как камень, брошенный в пустой колодец, и эхо падения отдаётся в груди тупой болью.