Nik Murk – До последней строки (страница 5)

Послышался резкий звук — не щелчок, а звонкая пощёчина. Я был слегка удивлён такой решительности моего спутника – хватит ли мне самому отваги поступать правильно? В то же время его настрой меня слегка напугал – такой человек, со своими тайнами, так близок ко мне, к моим секретам… Освальд выскочил возбуждённый и сразу направился к выходу.

Я тоже собирался было за ним, пока меня не одёрнула рука десятилетней дочки купца. Она протянула мне связку с травами и увесистый мешочек с пенни. Руки её дрожали, но взгляд был твёрд. Она прошептала мне: «Вот, возьмите, мама говорила, что добро должно побеждать».

Я спрятал мешочек во внутренний карман, ощущая его тяжесть. Эти монеты, отданные вопреки воле отца, казались тяжелее любого золота, нажитого стяжательством.

Мы вышли во двор, где уже ждала карета. Освальд молча кивнул мне — пора было ехать.

Я знаю, что в Лондоне есть хорошие люди. Например, вдова портного, что живёт у моста, каждый день носит похлёбку в лазарет. Или молодой подмастерье, который чистит колодцы за спасибо. Они приходят в храмы и помогают заботиться о больных. Они ходят к изолированным и доставляют им припасы.

Многие купцы жертвуют продовольствие, одежду, воду, телеги. Сердца этих людей не обременены алчностью.

Сегодня я познакомился с новой добротой. С девочкой — ребёнком, чьё желание помочь искоренить горе оказалось сильнее неодобрения отца. С бескорыстным слугой, который в ущерб своему здоровью заботился о мальчике, на которого плевать собственному отцу.

Заметил, что мысли часто посещают меня именно в дороге. Вот и сейчас сижу, трясусь, и пишу эти строки. Ещё немного — и солнце начнёт садиться, стемнеет. Когда вспоминаю о добре, его лучи будто греют меня сильнее.

Пока мы ехали, я перебирал в памяти лица тех, кто встретил нас сегодня. Богатые и бедные, алчные и милосердные — все они были частью одного города, одной беды.

Прибыв к следующему дому, я удивился: лавка, что находилась на первом этаже этого трёхэтажного дома, была аптекой. Кто бы мог подумать? Аптекарю, человеку, сведущему в травах и лечении разных недугов потребовалась помощь чумных докторов…

Всё оказалось куда проще, чем я представлял – у нас просто закончились некоторые травы, и Освальд заехал пополнить запасы.

В очереди мы оказались четвёртыми. Самой первой была и вела диалог с аптекарем вдова мясника. У неё на попечении, после кончины детей, остались четверо внуков. Двое из них, к сожалению, подхватили чуму. Она стояла и трясла фамильными драгоценностями: серебряные ложки, вилки, отличные ножи для разделки мяса почившего супруга. Глаза аптекаря и рядом стоящего скупщика сверкнули уже знакомым мне отблеском. О да, это снова она, мерзкая, липкая, с отвратительным запахом гниения. Алчность.

Она продала им всё, без остатка, за бесценок, лишь бы хватило на еду и лекарства внукам…

Лица аптекаря и скупщика исказились: губы растянулись в жадной ухмылке, глаза сузились, словно у хищников, почуявших добычу. Что это? У меня помутился рассудок? Или, быть может, я научился видеть то, что прячется за вежливыми улыбками и дорогими одеждами? А сам не в состоянии понять, кто же я на самом деле – обманщик или тот, кто пытается исправить свои ошибки?

Вторым к прилавку подошел молодой мальчишка. Его дама сердца и некоторые члены её семьи теперь заперты в доме красным крестом. Он слышал, что в этой аптеке есть лекарство и потряс мешочком с кругленькой суммой внутри. Аптекарь отвёл паренька в сторонку, но я слышал, как он шептал ему о чудодейственном лекарстве, которое он изобрёл. После того, как мешочек с деньгами был передан, аптекарь достал с нижней полки какой-то бутыль с мутно-жёлтой жижей, объяснил парню, что с ней нужно делать, и погнал прочь из магазина, да велел никому об этом не распространяться.

В лавку пытался еще кто-то войти, но места там было мало, поэтому люди начали собираться снаружи. Я смотрел на них и ждал своей очереди. Последний, кто подошёл – доброго вида женщина. Она попросила помощи, так как слышала, что тут её можно получить бесплатно. На что аптекарь ответил: «Один бесплатный флакон я уже отдал, следующие десять – только за деньги!». Расстроенная дама развернулась и медленно пошла к выходу, не проронив ни одной слезы, но стоило ей пересечь порог дома, как они посыпались градом из её глаз.

Освальд купил всё, что нужно, и тоже поторопился к выходу. У прилавка я, набравшись смелости, попросил волшебное снадобье, которое аптекарь выдал молодому парню. Он рассмеялся. Сразу за ним мне удалось разглядеть бочонок с обычным маслом, которое скупщик разливал по бутылкам и закупоривал пробкой. Не знаю, что на меня нашло, перед глазами встали лица вдовы, мальчишки, женщины… Я больше не мог стоять в стороне, и впервые сорвался. Гнев, копившийся все эти дни, вырвался наружу. Я схватил аптекаря за грудки и швырнул его назад. Он отлетел к стене, с грохотом опрокинув стойку, рухнули полки с пузырьками, рассыпались по полу засушенные травы. Затем я толкнул скупщика, схватил бочонок и опрокинул его на пол. Масло разлилось, образуя липкую лужу, в которой отражались тусклые свечи. Оно медленно впитывалось в землю, стекая сквозь щели в полу. Полку с фальшивыми снадобьями я тоже опрокинул. На мгновение я замер, осознавая, что только что сделал. Но в груди разливалась странная лёгкость — впервые за долгое время я действовал не из страха, а из гнева. Бежать уже не хочется.

На лязг стекла обернулся даже наш возчик. Его взгляд на мгновение встретился с моим, и мне показалось, на одно мгновение его губы дрогнули в одобрительной усмешке. Видимо, и ему когда-то довелось довериться не тому аптекарю… Сев в карету, Освальд ничего мне не сказал, однако вновь кивнул, и этот кивок сам по себе говорил о многом. Он не сказал ни слова, но в его взгляде я прочёл одобрение. Впервые я почувствовал, что он видит во мне равного. Мы заехали к вдове, помогли её внукам. Затем нашли того паренька. Он указал нам дом, в котором находится его возлюбленная. Затем отыскали и ту последнюю женщину. К сожалению, её супругу и сыну мы помочь уже не смогли.

Аптекарь наживался на чужом горе так, будто от этого зависела его собственная жизнь. Иначе я не понимаю, как можно объяснить его поступок.

Алчность – это тоже чума. Она не оставляет бубонов на коже, но разъедает душу. И если мы не остановим её, она убьёт нас всех – даже тех, кто здоров. Ведь она убивает не тела, а человечность.

В церковь мы вернулись лишь под утро. Этот день многое у меня отобрал: остатки наивности, веру в то, что алчность можно перевоспитать словами. Но он же подарил мне нечто большее — понимание, что иногда нужно действовать, а не рассуждать. Я провалился в сон сразу же, как моё ухо коснулось подушки, но даже там передо мной стояли лица тех, кому мы помогли, и тех, кого уже не спасти. Этот день изменил меня — я больше не мог оставаться в стороне. Моя маска казалась легче, чем раньше – будто часть груза упала с плеч.

Глава 5

Вчера за дневник взяться не удалось, я отсыпался, усталость дала о себе знать. Выездов в город также не было. Мы с Освальдом помогали в церкви – уж слишком много больных прибыло. Воздух в храме стал густым от кашля и запаха уксуса – он лип к коже, забивал дыхание, будто сам стал болезнью. Служители без устали смачивали тряпицы, пытаясь перебить смрад. Хоронить умерших на заднем дворе я вызвался сам, уж очень хотелось побыть на улице. Как удачно, что мои окна выходят именно туда, на все эти деревянные кресты. Некоторые уже покосились, то ли от непогоды – дожди размывают почву, то ли от неуклюжести некоторых могильщиков – не смотрят по сторонам, когда везут повозки с новым пополнением кладбища, - усталые, сгорбленные, они просто тащат свою ношу. Винить их не за что: день и ночь они возят тех, кому судьба уготовила мучения и холодную яму в конце.

Сегодня, одевшись и спустившись вниз, снова увидел пустующие лежанки. К счастью, желающих помогать много, и мы с Освальдом можем приступить к прямым обязанностям. Сегодня отправимся в трущобы, в Олдерсгейт. Может, там я смогу помочь по‑настоящему. В Сити всё погрязло в лжи и алчности, а в нищих кварталах, быть может, ещё осталось что‑то человеческое. Да и делать там нечего: там, где люди торгуют надеждой, наши усилия бесполезны. Богачи заперлись за высокими стенами, забаррикадировались, будто чума – это не болезнь, а вражеское войско. Им нет дела до тех, кто умирает на улицах.

Вчера под вечер прибежал слуга из дома купца, того самого, которому Освальд отвесил пощечину. Оказалось, он тоже подхватил чуму. В душе моей проснулось злорадство и извращенное чувство справедливости. Но это быстро сошло на нет от второй новости: его восьмилетний сын не выжил.

Из разговора двух могильщиков, один из которых был завсегдатаем той аптеки, где я устроил погром, узнал, что помещение сгорело. Они говорили о жалости к нему из-за смерти всей его семьи от чумы. Я хотел было встрять и рассказать им о том, до какой низости тот опустился, но не смог. Мысль о том, что его поступок можно оправдать гибелью родных меня остановила…

Перед выходом проверяю дневник — на месте ли он. Пальцы на мгновение сжимают кожаную обложку, как будто это может удержать меня от падения в пропасть. Он стал моим якорем в этом безумии.