Nik Murk – До последней строки (страница 6)

Мы с Освальдом двинулись через город. Улицы опустели, ставни заколочены, на дверях – красные кресты, будто метки на карте смерти. Из-за заборов доносятся стоны, кашель и молитвы. Костры горят, а с ними вещи, трупы…

Чем дальше мы отъезжаем от церкви в сторону бедных кварталов, тем сильнее меняется пейзаж. Колдобин становится всё больше, ямы заполнены мутной водой. В канавах гниют отбросы, над ними – жирные мухи. Воздух, и без того тяжёлый, здесь пропитан вонью гниющих овощей и нечистот, в придачу к уксусу.

Я чувствую всё это через маску, даже чеснок не помогает. Интересно, Освальд ощущает это так же, как и я? Если и так, он не подаёт вида.

Мы едем молча, как и всегда. По дороге нам встречались люди – не тени, а призраки. Женщина с ввалившимися щеками тащила вязанку хвороста. Мальчишка лет шести, грязный и босой, выловил из лужи какую-то корку и жадно запихнул в рот. Старик, слепой на оба глаза, сидя у стены, бессмысленно улыбался небу, такому же серому, как здешние улочки.

Мы ехали достаточно быстро, поэтому мигом проехали Уотлинг-стрит и уже свернули на Вуд-стрит. Подъехали к перекрёстку. Толпа окружила проповедника. Он трясёт крестом и рвёт горло: «Это кара за наши грехи! Покайтесь!». Интересно, кто-нибудь из богачей хоть раз покаялся? Думаю, им не до раскаянья. Сомневаюсь, что купец, слёгший с бубонами после нашего отъезда, задумался о своей душе хоть на миг. Он, скорее, еще сильнее начал трястись над своими накоплениями. До сына, умирающего в муках, ему тоже не было дела…

Повернули налево и показался проулок, ведущий в трущобы. Возчик хлестнул кобылу, и мы спешно свернули в него.

Трущобы открылись за полуразвалившейся аркой – лабиринт кривых улочек, зажатых между покосившимися домами. Стены, сложенные из обломков кирпича, досок и даже старых бочек, нависали надо крышей кареты, почти закрывая небо. На верёвках между окнами сушатся лохмотья. Из подвалов доносится кашель, где-то плачет ребёнок. В воздухе висит тяжёлый гул: кашель, плач, бормотание – будто сам город дышит в агонии.

Освальд, всегда спокойный и невозмутимый, часто оглядывается по сторонам. Был бы он человеком, промышляющим разбоем, я бы подумал, что ищет очередную жертву. Но зная его, я уверен, он ищет, кому мы поможем первому. Он понимает, что смерть здесь наступает быстрее.

Карета встала. Мы вышли и пошли вглубь квартала. Здесь тише, чем в Сити, здесь – другая жизнь. Старуха, сидевшая у стены, рядом с корзиной, полной гнилых яблок, подозвала к себе мальчишку лет семи, который пытался разжечь костёр из сырых щепок. Они замерли, увидев нас, и всё же подсказали, где сосредоточилась эпидемия – она указала пальцем вглубь, в центр этой клоаки.

Я напряжён. Воздух на окраине этого нищего квартала спёрт настолько, что, мне кажется, можно задохнуться, если снять маску, а что же будет там, куда показала старушка… Может, нам лучше вернуться назад? Но мы уже далеко зашли. Покосившиеся крыши уже виднеются впереди, словно челюсти, готовые нас проглотить. Жутко от мысли, что мы там увидим, с какими ещё человеческими пороками нас сведёт этот путь. И что, если среди них я найду самого себя?

Вернувшись в карету, мы продолжили путь. Следующая наша остановка - пункт пребывания стражи – прямо на окраине трущоб. Их отправили сюда, чтобы пресекать попытки людей перебраться в районы побезопаснее – туда, где чума не свирепствует так сильно, как тут.

На пункте нас ждал могильщик – сгорбленный человек в прожжённом плаще, лицо его скрывал низко надвинутый капюшон и повязка на пол лица. Он будет помогать вывозить трупы, которые мы найдём по дороге. Я уже слышу, как возчик помогает ему привязать телегу к нашей карете: скрип дерева, лязг цепей, их хриплые голоса. Вскоре я услышу глухие удары тел, которые могильщик будет закидывать в телегу прямо за моей спиной. Жутко.

Сердце колотится так, будто мы приехали не за телегой и подмогой, будто настал час суда моего и мне не скрыться. Я сжал край маски – она всё ещё на мне, но кажется, что вот-вот соскользнёт.

Мы трогаемся. Маршрут известен: объезд по самым заражённым улицам, сбор тех, кто уже не встанет, до кого не дошли руки остальных, посильная помощь тем, кому ещё можно помочь.

Освальд молчит, но его взгляд цепляется за каждую деталь: разбитое окно, след крови на стене, тень за углом. Он ищет не просто больных – он ищет что-то ещё. Что он знает об этих трущобах? Какую тайну скрывает его прошлое? Чего он ищет? Искупление? Прощение? Слишком много неизвестности…

Возчик покрикивает на лошадь, хлещет кнутом, но та еле тащится. Могильщик бормочет что-то себе под нос – то ли ругань, то ли молитву. Я пишу в дневник свои мысли, Освальд же смотрит в окно, постукивая пальцем по сиденью и поправляя маску.

В моём сердце ещё теплится надежда на то, что телега окажется почти пустой к концу дня…

Мы сделали первую остановку у дома с выбитой дверью. Внутри – трое: женщина, старик и мальчик лет десяти, все с бубонами. Все неподвижны. Могильщик проверил, нет ли чего ценного, затем помог нам с Освальдом погрузить тела.

Остановились у канавы. Рядом лежало тело мужчины, прикрытое мешковиной. Могильщик одёрнул её, и я невольно сделал шаг назад. Вина за кончину этого бедняка лежала не на чуме. На шее — глубокий порез, на груди — ещё несколько отверстий. Карманы вывернуты, сапоги сняты. Его явно обворовали. Могильщик сплюнул на землю и пнул тело носком сапога, словно проверяя, точно ли оно мёртвое. Затем, не выражая ни тени сочувствия, подхватил его за ноги и с натугой закинул в телегу. Глухой стук — и тело упало рядом с другими. Освальд на мгновение замер, его взгляд задержался на теле дольше обычного. Затем он коротко кивнул, будто подтверждая негласное правило этого мира. Что он увидел в этом мертвеце? Знает ли он его? Возможно, он был отцом, нёс хоть что‑то съестное семье или лекарства. А может, он был тем, кто пытался забрать чужое и поплатился за это. В любом случае он отправился в телегу к остальным. Освальд, до этого молчавший, коротко кивнул, будто подтверждая негласное правило этого мира. Его взгляд скользнул по мне — холодный, отстранённый. Я сжал край маски так, что пальцы побелели. Металл холодил кожу, но не мог остудить жар стыда, бушевавшего внутри. В общей яме все равны — эта мысль, прежде казавшаяся почти утешительной, теперь обжигала, как клеймо.

Не первый раз вижу смерть. И каждый раз внутри всё сжимается. Даже в такие времена люди находят повод совершить большее зло. Чума – это болезнь тела, но сколько разных недугов может поразить ещё и душу…

Страшнее всего, что это делают не монстры, а такие же люди, как я. Те, кто вчера молился, сегодня отнимают последнее у умирающего.

Мои ожидания не оправдались – телега наполнена до краёв. Мы едем обратно, мимо тех же улиц, но теперь я вижу их иначе. Каждый дом, каждый переулок – это чья-то история, оборванная чумой или жестокостью. И я не знаю, какая из них страшнее. Маска давит на лицо, но я не снимаю её. Пока не готов.

Глава 6

Возвращаться в церковь уже очень поздно — утром снова придётся ехать в трущобы. Мы остановились в старенькой лечебнице, аккурат на границе бедного квартала. На удивление, тут почти нет больных. И верно, откуда им взяться? Бедняки находят своё последнее пристанище в своих домах, в подвалах, на улицах. Нас разместили в общем зале — комнат нет. Тут уютно и тихо: поблизости почти нет обитаемых домов. Здание обветшало — скрипят половицы, ветер завывает сквозь щели в окнах и трещины в стенах. Людей, как я уже писал, почти нет. Даже непонятно, кто здесь вообще ухаживает за больными. День выдался тяжёлым. Усталость наваливается, заставляя глаза слипаться, и я с облегчением опускаюсь на койку. Подушка мягкая, матрас не пробит — непривычная роскошь после церкви. Запах ладана здесь не такой резкий, но снять маску всё равно не удаётся… Мы помогли сгрузить тела в яму. Они все слились в одну безымянную массу, но тот самый убитый — как капля человеческого зверства — отпечатался в памяти. Его порез на шее, вывернутые карманы… Я закрываю глаза, но вижу это так же ясно, как тогда у канавы. Кто он был? Отец, нёсший еду семье? Вор, поплатившийся за жадность? Теперь это не имеет значения. В общей яме все равны. Эти мысли не покидают меня. Что ждёт нас завтра? Снова те же улицы, те же лица, те же тела. Снова выбор: смотреть или отворачиваться. Снова вопрос: где кончается чума и начинается зло, которое творят люди?

Даже рассвет в трущобах беден на лучи солнца, которые еле-еле пробиваются через побитые окна самого здания, побитого временем и невзгодами.

Я проснулся от скрипа половиц – Освальд уже был на ногах, проверял снаряжение.

Вчерашние мысли не дают покоя: кто будет следующим в телеге? Что ждёт нас сегодня?

Возчик уже снарядил лошадь и ждал нас у крыльца. Удивляюсь этому пожилому мужчине: ложиться позже всех, встаёт раньше всех. Невзгоды, что происходят вокруг, будто не замечает вовсе. Он знает свою работу от и до, знает свою цель, это его мир. Невольно думаю о том, что хотел бы также тихо, спокойно существовать в своём мирке. Его спокойствие и упорство кажутся почти сверхъестественными. В этом хаосе он – остров стабильности.

Мы снова в карете, снова едем в трущобы – туда, где смерть ходит по пятам, а жизнь держится за тончайшие нити. Воздух по-прежнему пропитан уксусом и гнилью, но теперь он смешался с дымом от костров – кто-то сжигает вещи умерших.