Nik Murk – До последней строки (страница 1)

Nik Murk

До последней строки

Глава 1

Колёса выбивают дробь – раз, два, три… пауза. Раз, два… будто сбившийся пульс, а где-то под днищем что-то дребезжит — будто карета жалуется на дорогу. Она подбрасывает нас на ухабах – вверх, вниз, вверх, вниз – монотонно и безжалостно, и перо, в очередной раз, небрежно царапает страницу этого дневника. Ума не приложу, что писать и зачем это нужно — но он писал, а значит, должен и я. Кто знает, не станут ли эти строки уликой, когда придёт время отвечать?

В дороге мы уже десятый день, и неизвестно, сколько ещё предстоит ехать. В этой карете слишком мало воздуха. И слишком много взглядов. На последней остановке я случайно услышал, как возчик шептал другому: «В Лондоне уже тысячи лежат. На улицах, говорят, трупы неделями не убирают». Картина сама начала вырисовываться в моём сознании – тела вдоль дороги, как дорожные указатели, отмечающие путь в ад. Часть пейзажа. Мы едем туда. Выбора нет.

Недавно мы проезжали мимо деревни. На многих воротах домов — красные кресты, знак чумы. Поля пустые, будто кто-то стёр с земли всё живое. И мне кажется, что следующим сотрут меня. Трава рассыпается в пыль от малейшего ветра. Деревья согнулись, их ветви свисают, касаясь сухой земли, царапая её, будто сами отчаялись. В воздухе висит тяжесть. Ни птиц, ни мух, ни запаха цветов – только тишина, которая пугает сильнее крика. Небо опустилось так низко, что, кажется, вот-вот коснётся крыши кареты — то ли тучи, то ли смрад, не разобрать – тяжёлое, свинцовое, безнадёжное. В ноздри проникает едкий запах — запах дыма, горелого и удушливого. Не костра, а чего-то другого: горелого, удушливого. И крик – короткий, пронзительный, полный первобытного ужаса. Он разорвал тишину, как зверь.

Меня пронзает холод, хотя воздух душен и неподвижен. Зажмуриваюсь, пытаюсь сосчитать до десяти. В ушах всё равно стоит этот крик.

Под маской совсем не видно глаз, но я чувствую скользящий по мне взгляд моего попутчика — мистера Освальда. Всё утро он с восторгом рассказывал о своём визите во Францию и сокрушался о том, что творится сейчас. Он говорит о балах и винах, а я думаю о том, сколько людей умерло за время нашего пути. Киваю ему в ответ, делаю вид, что слушаю, а про себя молюсь: «Замолчи хоть на минуту!»

Наконец он умолкает — и я снова берусь за перо. Черкаю строку – пусть чернила сохранят то, что память норовит стереть.

Я — Пьер, француз, доктор, прибывший сюда, чтобы помогать людям. Прибыл на корабле из порта Кан в Портсмут, оттуда прямиком в Лондон — помогать людям. Звучит благородно. Но правда куда сложнее.

Может ли Освальд что-то подозревать? Его взгляд порой слишком внимателен, словно он пытается меня разгадать. Десять дней в пути с этим болтуном — испытание не из лёгких. И сбежать некуда.

Англия, моя Англия разорвана на части, а Лондон — моё спасение. Большой город – лабиринт улиц, где можно исчезнуть, стать тенью среди теней. Костюм сидит слишком идеально. Это тревожит. И всё же я часто ловлю себя на мысли: это не моё. Порой мне кажется, будто я забыл что-то важное. Или, может, намеренно стёр из памяти? Но стоит задать себе прямой вопрос, как мысли путаются, разбегаются, как крысы при виде света. Освальд, напротив, кажется мне слишком собранным. Его собранность пугает. В нём столько уверенности – а во мне её нет ни капли. Как только подвернётся удачный случай – я сбегу дальше. Я буду придерживаться плана.

Взгляд Освальда задерживается на мне. Дольше, чем нужно. Маска скрывает моё лицо, но я чувствую, как он изучает линии моего силуэта, запоминает движения, будто ищет несоответствия. Будто знает о моих планах.

В этих краях темнеет быстро, хоть и лето на дворе. Сумерки наваливаются внезапно, будто кто-то задул свечу. Мы остановились на ночлег в какой-то придорожной гостинице — если это заведение вообще можно так назвать. Стены покрыты пятнами, похожими на высохшую кровь, воздух густой от запаха прелости, плесени и чего-то кислого. Спал урывками, то и дело просыпаясь от собственных мыслей, скрипа кровати, чьих-то тяжёлых шагов за стеной.

Утром Освальд, как ни в чём не бывало, принялся рассказывать о каком-то парижском театре. Мне оставалось лишь кивать и поддакивать. Его голос звучит слишком бодро для этих мест, для этого времени. Кто знает, быть может он привык вечно кочевать с места на место и ничто не беспокоит его сон.

Мы снова уселись в карету, слышу хлыст возчика и ржание лошади — снова в путь. Освальд сидит напротив меня. Длинный чёрный плащ, маска, кожаные перчатки — ухоженные, но с едва заметными пятнами от зелий. Руки человека, который видел смерть, но старается её не замечать.

По дороге встретили похоронную повозку. Четыре тела, небрежно накиданные друг на друга, прикрыты мешковиной, но из-под неё торчат голые ноги — одна в старом башмаке, другая босая. Возчик перекрестился и прибавил ходу. Освальд на мгновение замер, его маска чуть повернулась в сторону повозки, но он тут же отвёл взгляд и продолжил прерванную фразу о французских винах. Его голос слегка дрогнул, будто скрывая скорбь, а я не мог оторвать взгляда. Сколько их уже так провезли по этим дорогам? Тысячи? Десятки тысяч? Я уже видел, как смерть наступает на пятки. Она не разбирает, кто перед ней. И теперь она снова рядом, только в другом обличье.

Пейзажи почти не меняются: всё те же пустые поля, редкие деревни с красными крестами на воротах. Но сегодня вдалеке показались клубы дыма. Не от крестьянских очагов — слишком густые, слишком чёрные. Когда подъехали ближе, стало ясно: горят дома. Несколько хижин уже превратились в обугленные остовы, вокруг суетятся люди с факелами. Один из них, в грубой рясе, яростно выкрикивал что-то, тыча пальцем в нашу сторону. Сквозь треск горящих брёвен и гул толпы до меня донеслись слова: «Ересь! Кара за грехи!» Освальд вымолвил лишь тихое: «Суеверия, невежество, которое убивает больше, чем чума». После поморщился, будто от запаха горящей плоти. Его левая рука дрогнула, и я заметил чётки, выглянувшие из-под рукава. Странно, но креста на них нет. Или мне только кажется?

Дождь начался внезапно, капли стучали по крыше кареты, как чьи-то торопливые шаги. Он смыл пыль с дороги и разнёс запах по округе, сделав его ещё более ощутимым. Теперь даже вода пахнет дымом.

Мы всё ближе к Лондону. Город уже маячит на горизонте, окутанный туманом. Освальд уснул, откинувшись на спинку сиденья. Его маска отбрасывает причудливую тень в свете фонаря.

Интересно, он уже догадался? Или он тоже носит маску, как и я? В этой игре кто-то должен быть настоящим…

Я должен быть осторожнее. Маска не должна дрогнуть. Даже если под ней не будет лица. Пьер, доктор из Франции. Только Пьер. Перо дрожит, царапая бумагу. Линии прыгают – выдают меня. Дождь стучит по крыше кареты — раз за разом, монотонно. Этот звук напоминает мне что-то из прошлого… Детство? Голос матери? Отца? Или… чей-то крик? Я пытаюсь ухватить воспоминание, но оно тает, растворяется в сознании, оставляя лишь смутное ощущение чего-то потерянного.

Нужно поспать. Хотя бы попытаться. Воздух душит. Скоро Лондон. А там – что будет, то будет.

Глава 2

Мы подъехали к Лондонскому мосту. Он тянулся вперёд, теряясь в дымке – бесконечная череда домов, сросшихся в единое целое. Он перегораживал Темзу, как гигантская цепь. Я невольно сжал край плаща: что ждёт меня там, за этой границей? По нему шли и ехали: повозки, всадники, пешие — все, кто пытался попасть в город или выбраться из него.

Возчик хлестнул лошадь, и мы медленно двинулись вперёд, втиснувшись в поток. Под колёсами хрустели щепки и мусор. Темза внизу текла тёмной, маслянистой лентой. На воде покачивались лодки, некоторые — с накрытыми телами.

Возчик бросил взгляд на реку и кивнул — мол, не успевают хоронить, сбрасывают прямо так. Я отвернулся. В горле встал ком. Эти ужасы я уже видел, только там выглядят по-другому: обгоревшие, даже обугленные, часто не полные… Вновь мысль о побеге – пробежала холодной каплей по спине.

На середине моста нас остановили. Карантинный страж в маске чумного доктора поднял руку. Его плащ был заляпан грязью, а в руке — длинный шест с железным крюком. Он проверил бумаги, сверил печати. Я сидел, стараясь дышать ровно, но сердце сбивалось с ритма: то замирало на миг, то срывалось в галопом, казалось, что оно вот‑вот пробьёт рёбра. Стражник попросил показать нас лица, шею, руки – пытался найти бубоны, видимо. Пришлось доказывать ему, что мы – чумные доктора, знаем о болезни всё, умеем с ней бороться и уж точно не заразны. Он поверил на слово.

Мы двинулись дальше. За мостом начинался сам город.

Воздух обжёг ноздри смесью запахов, даже сквозь маску. Не просто дым, как на дороге, а смесь гари, тления и чего‑то сладковатого, тошнотворного. Даже сквозь маску он был отчетлив. Освальд пояснил, что жгут вещи умерших, а иногда и тела — чтобы зараза не расползалась. Освальд молчал дольше обычного. Его рассказы про вина и балы улетучились, как надежды многих, снующих на мосту. Возможно, дорога не тяготила его так, как меня. Однако, заехав в город, он ощутил на себе весь кошмар происходящего и наше дело в его глазах приняло более серьёзный оборот.

Лондон казался чужим. Вместо весёлого гомона торговцев и звона кузнечных молотов — давящая, как тяжёлый камень, тишина, нарушаемая лишь скрипом колёс да далёкими криками. Витрины лавок заколочены досками. На стенах домов — красные кресты, кое‑где обведённые углём. У некоторых дверей — свежие следы сажи: знак, что здесь уже побывали с погребальной телегой. Вижу шпиль церкви Святого Магнуса – туда мы и держим путь. Здание по правую руку, но проехать прямо не получится – стража не даст. Придётся в объезд, по Уотлинг-стрит.