Ник Картер – Операция Пролив Макмердо (страница 14)

Я шел по скрученным стальным трубам, пока не пришел к набору стальных проводов, скрученных вместе. Сидя на снегу, я тянул их к себе, пока не держал кончик в руках.

Я достал фонарик и осмотрел концы в тусклом свете. Они были отрезаны. Они не перетерлись и не перекрутились. Они были прямыми, аккуратно срезанными. Я посмотрел вверх. Кто-то был здесь и перерезал эти провода. Кто-то, кто не хотел, чтобы мы связались с проливом Мак-Мердо.

Я принес свой фонарь с собой, достал из кармана свой «люгер», с трудом зарядил толстыми перчатками, затем пошел, как мог. Труп Тиберта лежал свернувшись калачиком под корпусом радиомачты. Его лицо было сильно изуродовано, а весь снег был покрыт замерзшей кровью.

Он, по-видимому, забрался наверх, и когда он поднялся, кто-то перерезал тросы внизу, в результате чего он умер. Я проклинал себя за то, что мне не хватило ума проверить, все ли в своих комнатах, прежде чем прийти сюда. Это не могло произойти намного раньше, чем час назад, так что у того, кто это сделал, было достаточно времени пойти в его комнату до того, как я приду сюда. Кусок антенны, прикрытый Тибертом, был полностью засыпан снегом и оказался слишком тяжелым для меня. Тиберт должен был лежать здесь, пока буря не уляжется и я не смогу вызвать помощь.

Я начал проползать мимо упавшей антенны к генераторной, когда снаружи, недалеко, внезапно завелся двигатель. Я остановился. Через мгновение я услышал еще один запуск двигателя. Загорелись два комплекта фар моторных саней.

Там были люди, и у них были мотосани. Двигатели прогрелись, когда я наавел свой Люгер и быстро сделал два выстрела прямо над одной парой фар. Какое-то время машина, казалось, двигалась ко мне, потом двигатель заглох. Фары остались включенными.

Вторая машина быстро приблизилась ко мне, когда я сделал еще два выстрела.

Один выстрел оторвал кусок металла от радиомачты. Что-то горячее ударило меня в бок и на мгновение выбило из равновесия. К тому времени, как я встал на ноги, сани тронулись, развернулись и молниеносно уехали прочь. Рев двигателей быстро стих в буре. Я выстрелил еще четыре раза в том направлении, куда, как я думал, они направлялись, и снова убрал пистолет.

Так что это был не Стальнов, но из того, что мне рассказал Тиберт, я сделал вывод, что это были люди с советской базы. Те движения по снегу, которые нашему пилоту показалось, что он видел накануне, вероятно, были этими людьми.

Я вернулся к башне, а затем обратно к генераторной.

Я весь дрожал от пронизывающего холода, болел левый бок, где пуля задела ребра. Я снова взял веревку и вернулся в здание администрации.

Пока я был на улице, ветер усилился, а поскольку я тоже был ранен, все это было горьким разочарованием.

Дважды я спотыкался и падал распластавшись в снегу, но когда я пытался встать во второй раз, я не мог найти веревку. Она уже не была напряженной, когда я нашел её снова. Я сильно потянул его и заметил, что он все еще прикреплена к корпусу генераторной.

С другой стороны, однако, она была свободна. Это означало, что она либо просто оторвалась, либо кто-то его оторвал.

Из-за холода было почти невозможно нормально мыслить, и я несколько секунд стоял, ошеломленный, со свободной веревкой в руках.

Затем я пошел дальше и натянул веревку так сильно, как только мог. Если веревка с другой стороны не улетела очень далеко от здания, я все еще мог следовать по ней до конца и просто ходить взад и вперед с туго натянутой веревкой в моей руке, и рано или поздно я вбежал бы в здание. Через десять минут я был в том месте, где была перерезана веревка. Я туго натянул её. Я пытался отличить свет от снега сквозь снег, но ничего не видел. Тропа была полностью засыпана снегом, и снег был таким высоким, что я увязал в нем по пояс. Я начал понимать, что понятия не имею, где нахожусь.

Если я отпущу веревку, я, вероятно, не найду здание, да и в такую погоду долго не продержишься.

Я развернулся, пришлось возвращаться к генераторной по канату. По крайней мере, там мне было тепло - не очень уютно и комфортно, но, по крайней мере, я не замерзну.

Я сделал два шага назад, и в этот момент веревка вдруг ослабла в моей руке. Я остановился. Те люди, кто бы они ни были, уехавшие на моторных санках, по-видимому, вернулись, чтобы перерезать веревку у генераторной. Значит, они все еще были там. Вероятно, они обосновались где-то в таком месте, где мы просто не могли их увидеть в такую погоду.

Если я быстро не вернусь в здание администрации, чтобы предупредить остальных, они попадут там в засаду совершенно беззащитными. Наши нападавшие легко могли убить всех по одному.

Я снова повернулся в том направлении, где, как мне казалось, находилось административное здание, отпустил веревку и пошел дальше, шаг за шагом, каждый раз останавливаясь, чтобы посмотреть, не увижу ли я хоть какой-нибудь свет. Но я не видел ничего, кроме клубящихся снежных облаков.

Я понятия не имею, как долго я бродил там, но в какой-то момент мне показалось, что я увидел свет. Очень слабо. Поэтому я обернулся.

Однако, сделав несколько трудных шагов, я нигде его не увидел и начал задаваться вопросом, не показалось ли мне это.

Но нет, это снова было мягкое розовое свечение, и я побежал к нему так быстро, как только мог.

Это действительно был свет. Он светил в окно, и через несколько минут я был у здания, которое в такую погоду было почти не видно.

Я едва смог добраться до окна. Я был совершенно измотан и не думал, что смогу продержаться дольше снаружи.

Я протянул руку и постучал в замерзшее окно. Сразу же с другой стороны появилась фигура. Я снова постучал и увидел, как кто-то пытался прочистить дыру во льду, чтобы увидеть меня. На мгновение мы посмотрели друг другу в глаза, затем окно, казалось, отодвинулось. Мои ноги подкосились, и я провалился в снег.

Я вспомнил, что если человек с той стороны был Стальнов, то он точно не вышел бы на помощь. Он предпочел бы запереть наружную дверь, и тогда я мог бы забыть об этом.

Но через несколько минут — казалось, часы — кто-то попытался меня поднять. Это была доктор Хоорн.

«Ты слишком тяжелый для меня», — кричала она, перекрывая завывание ветра.

«Вы должны сотрудничать».

Я кивнул и сумел встать. Обняв ее за плечи, мы, шатаясь, прошли мимо здания и вошли внутрь.

Оказавшись внутри, мы остановились, чтобы отдышаться, после чего Хоорн отвела меня в свою комнату, где усадила на край ее кровати.

Она сняла парку, бросила ее на кровать и расстегнула мою.

— Что ты там делал… — начала она, но тут увидела, как из моего бока сочится кровь. — Господи, — выругалась она и пошла за своей аптечкой.

Она расстегнула мою рубашку и помогла мне ее снять, затем ножницами разрезала мое термобелье и помогла мне тоже.

— Это пулевое ранение, — сказала она.

Я посмотрел. Я видел бледно-голубое от холода повсюду, кроме области вокруг раны, где пуля задела мои ребра ярко-красным рубцом.

Я сказал тяжело. — "Думаю, я переживу это. Разговаривать было нелегко".

'Кто это сделал?' — отрезала она. Она достала из коробки большую бутылку дезинфицирующего средства и намочила ватный тампон. "Это ужалит," сказала она.

Я стиснул зубы, пока она дезинфицировала рану. Мой желудок начал сжиматься от боли, и казалось, что вся комната кружится.

Закончив, она нанесла антисептический крем и перевязала рану.

— Ты хорошо отделался, — сказала она. "Ребра не сломаны, хотя одно, вероятно, в синяках". Я посмотрел на нее, когда она достала стетоскоп и прислушалась к моему сердцу. Свет, казалось, угасал, и мне было холодно насквозь, даже холоднее, чем когда я был снаружи.

— Гипотермия, — пробормотала она, откладывая стетоскоп в сторону. Она схватила меня за руки и подняла на ноги, поддерживая одной рукой и стягивая одеяло с кровати другой. Тогда я мог снова сесть.

Она осторожно положила меня на спину и сняла сапоги и носки.

Я чувствовал себя маленьким ребенком, которого раздевает мать, но мне было так холодно и сонно, что я мог лишь пассивно терпеть это.

Затем она сама начала раздеваться и через несколько секунд уже стояла голая, соски ее большой груди напряглись - она была красивой женщиной, упругой и стройной.

«Во время Второй мировой войны мы научились у этих нацистских врачей одной хорошей вещи: как лечить переохлаждение», — сказала она, заползая в мою кровать и накрывая нас одеялом.

Она нежно схватила меня и обвила своими ногами мои. Ее кожа светилась, было почти больно, когда она потирая мне спину руками и прижимаясь ко мне своим телом.

Почти сразу я почувствовал непреодолимую потребность заняться с ней любовью, но попытался вырваться.

— Нет, — мягко сказала она. 'Это хорошо. Очень естественно. И это согревает».

Она перевернулась на спину, притянула меня к себе и раздвинула ноги. Она ввела меня внутрь, и мы нежно и медленно занялись любовью. Мое сердце билось так сильно, что я мог его слышать, и чудесное теплое чувство начало распространяться во мне.

— Мило, Николас, — прошептала она мне на ухо. "Это приятно." Она задыхалась.

Когда мы закончили, я не смог самостоятельно отвернуться от нее, и ей пришлось мне помочь. Но я согрелся.

Она соскользнула с кровати и укрыла меня. "Теперь ты должен быть в состоянии спать", сказала она.

Я посмотрел на нее, и все затуманилось перед глазами.