Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 8)
Дым собрался в рогатую, перекроенную почти осязаемым отчаянием физиономию. Нечеловеческие глаза смотрели на веснушчатую девочку с губами цвета нежных роз. Соня протянула руку сквозь решетку, к месту, где сгустился дым, где отец пытался принять форму, в которой она могла бы его узнать. Пальцы прошли сквозь него.
- Папа, - тихо сказала девочка, - ты грустишь. Почему?
Коог не ответил. Не смог.
- Сунь… Силэрт… Я умоляю вас… Проявите сострадание!
- О, мне неведомо сострадание, собрат, ты же знаешь. Меня интересует лишь результат, а у вас тут, - Сунь укоризненно махнул рукой, - никакого результата, только бесполезная растрата вечности. Отвратительно.
- О сострадании, - Силэрт повернулся к Суню, стараясь не смотреть ни на демона, ни на девочку, - у меня будет два условия.
Соня хлопала веками и переводила взгляд с одного бога на другого.
- Я слушаю, - лицо мудреца вновь украсила привычная улыбка Будды. Он даже слегка поклонился, изобразив благодарность, - и выполняю. Отныне я твой должник, хранитель искренних обещаний.
- Магуак, Фаррарух, ты, прочие бессмертные – все вы лишены эмпатии. Я же вобрал ее в десятикратном объеме. Наблюдать людские страдания для меня невыносимо. Ты не можешь прочувствовать, но, опираясь на свою мудрость, легко представишь, какого мне было наблюдать, что эти два изверга творили со жрицей, - в сером пепле очей арфиста стояли слезы, - я прошу тебя, забери и ее. Она оказалась в заключении лишь по стечению обстоятельств. Я могу исцелить ее тело…
- Но не исцелишь ее душу, - перебил Сунь, - не сотрешь память о пережитом. Не думаешь ли ты, что этой просьбой обречешь ее на еще большие страдания?
- Это будет зависеть от нее, - Силэрт качнул головой, - человеческая психика многое может вынести. Сильные духом переживут все и станут счастливыми вопреки. Как минимум, у нее будет выбор.
- Ладно, - согласился Сунь, - тем более у меня есть для нее работенка. По правилам один живой может вывести только одного покойного. А я планирую захватить кое-кого еще. Пускай Левита продолжает свою службу.
- Кого еще, - пробормотал Силэрт, хотя уже заранее знал ответ.
- Неееееет, - дальше Коог не произнес ничего связного, лишь издавал нечленораздельные демонические завывания.
- Да погоди ты причитать, - в невозмутимом голосе Суня послышалось раздражение, - помню, ты так же верещал, когда мой бедный генерал пожертвовал всю кровь, чтобы тебя выдворить. Даже бессмертные на стену лезли. Невозможно же слушать. Если меня не жалко, пожалей хотя бы Силэрта, у него музыкальный слух. Может, твой сынок еще не согласится на сделку. Как думаешь, Коог, что выберет сын Анабель?
Демон завыл громче, выцветшие деревья позади клетки задрожали, роняя коричневые, бежевые и седые листья на мощеную камнем землю.
- Анабель была прекрасна… И несчастна… Я не мог…
- Ты влюбился, - договорил за него Сунь, - как и все, в этом нет ничего постыдного. Но даже добрый дух, - старик кивком указал на Силэрта, - не позволял возлюбленной так на себе ездить, как ты, покровитель образования и просвещения. Просто позор!
Кай посмотрел на дымное, мечущееся тело отца, которое дрожало так сильно, что никак не могло принять внятный облик.
- Почему, папа? Почему ты позволил мне расти во дворце одному, не зная, кто я? Заставил считать, что я нежеланный отпрыск жалкой свиньи Пуннора от какой-нибудь шлюхи?
- Ты никогда не был один, - выл Коог, - я смотрел на тебя из храмов, из снов, из крови, которая текла в твоих жилах.
- Но ты не пришел, - качнул головой Кай, - ни разу. Ты мог явиться в храме, вселиться в жреца. Мог хотя бы написать на стене мое имя. Но ты ничего не делал.
- Я не мог! – вопли демона стали такими нестерпимыми, что даже находящаяся на грани сознания Левита потянула к ушам израненные руки, - Юлфор изгнал меня из мира людей! Я мог являться только в те места, куда меня звали. И только если жрецы сами соглашались стать моим сосудом. В столице не было ни одного храма, Пуннор приказал уничтожить их все, чтобы я никогда не смог вернуться! Чтобы ты никогда не узнал правду! Остался только один, за городом, в этой дыре, но Сунь…
- А где моя мать? – перебил Кай, - она тоже где-то здесь, в загробном мире?
Коог окончательно утратил способность издавать членораздельные звуки. И тогда внимательно наблюдавший за разыгравшейся драматической сценой Силэрт пришел на помощь коллеге из другого пантеона:
- Она исчезла навсегда. Такова была суть ритуала. Ее больше не существует нигде. Самая страшная судьба из всех возможных. Но твоя мать, Кай…
- Профессор, - давно смирившийся, что у него нет матери, Кай перебил на этот раз Силэрта и повернулся к Суню, - а вы? Почему вы ничего мне не рассказали?
- А что бы это изменило, мой мальчик? – улыбался старик, - приди я к тебе двадцать лет назад и расскажи правду, ты бы возненавидел Пуннора и убил его, стал бы жестоким и непредсказуемым тираном, только еще и глупым. А сейчас…
- Он мог бы простить, - теперь перебил Силэрт, - или хотя бы попытаться.
- Простить? - Сунь рассмеялся, - кого и за что? – а затем обратился к Каю, - ты всегда был моим любимым учеником. Потому что ты был одинок. Как я. Как твоя мать.
- Она была злобной, - Коог немного успокоился и почти прекратил завывать, - она заставляла меня делать ужасные вещи. Она радовалась, когда Пуннор плакал. Смеялась, когда горели дома Гэш, которые сама же и подожгла, чтобы никто, кроме нее, не мог претендовать на наследство. Она была… она была монстром.
- Но ты любил ее, - сказал Кай.
- Да, - просипел демон совсем тихо, - до сих пор люблю. И ненавижу себя за это.
- Все мы кого-то любим, - улыбнулся Силэрт, и вместе с этой улыбкой из-за непроглядного полотна бесцветных облаков выглянуло нежно-кремовое солнце.
Глава 5. Сделка над сделками
Югин свято верил в миф о русских за границей, которые везде прорвутся. Да, прорвались. Но во что превратились?
Пока атташе «из наших», которому я от безысходности вынужден был довериться, вез меня в порт на бензиновом скутере, в голове раз за разом всплывали события последних дней.
Шла третья неделя на острове. Для меня время по-прежнему сыпалось мягким манговым сахаром: море и черничное мороженое по утрам; Ками, спящая на соседней подушке; завтраки на террасе. Она пила кофе маленькими глотками, щурилась на солнце и молчала. Иногда я ловил ее взгляд, устремленный на океан – словно она ждала, что из воды сейчас выпрыгнет водяной дух и заберет ее в Юпилучче. И все равно верил, что у нас все хорошо. Потому что хотел верить.
За пределами бунгало Ками почти не вылезала из воды. Она плавала каждый день по утрам, днем, на закате. Я же по большей части сидел на берегу, курил и наблюдал, как ее голова то появляется, то исчезает за волнами. Иногда она подплывала близко, вставала на мелководье, вода стекала по груди, по животу, по бедрам, и я думал, как же мне повезло. А она смотрела куда-то мимо меня, за горизонт.
- Михалыч, а Михалыч, давай по второй! – я вздрогнул, услышав давно забытое отчество. Но звали не меня. Пока что, - давай, с наступающим! И за победу «Спартака»!
При упоминании московского футбольного клуба я неосознанно поморщился.
Гневный топот мокрых ступней по песку перекрыл родную речь прежде, чем я установил ее источник. Нагретую кожу обожгли холодом морские капли, падающие с нависшего надо мной грозового фронта по имени Ками.
- Фу! – выдохнула она, - просто фу! Лежу я в море, и тут слышу «зима, а мы в морюшке купаемся!», поворачиваю голову, а там жирнющая баба распласталась. Кожа розовая такая еще, тьфу, как свинья, честное слово!
Мокрая, злая туча приземлилась рядом, одарив меня новыми морскими дождинками.
- Да ладно тебе, - потрепал я принцессу по соленым волосам, - отдыхают люди, подумаешь!
- Как-то ты слишком легко реагируешь. Я слышала, что главная проблема всех русских на отдыхе – это присутствие других русских.
О, знала бы она только, насколько это были пророческие слова! Но тогда у меня еще не украли все вещи, предварительно втеревшись в доверие, и я был даже рад появлению на нашем курорте соотечественников.
Я поднял глаза на береговую линию, и в этот момент случилось непоправимое. Мужчина с брюхом необъятного размера и кожей цвета пережаренного бифштекса приветственно поднял руку. Рядом с ним вышагивала чуть менее тучная розовощекая женщина. Из-под широкополой шляпы с ромашками выбивались желтые, как у Ками, волосы, а во рту сверкали искусственные зубы. Телеса, опаленные солнцем Люэ, облегала черная футболка с крупной надписью «GOD».
- Брат, ты русский? Русский, я ж вижу! Зина, прикинь! Земляк! Выходи, от своих не прячься! Выпьем вместе по рюмашке!
- Поздравляю, - змеей прошипела Ками мне в ухо, - ты нашел свой этнографический музей.
- Пойдем, выпьем с ними? – предложил, скорее даже попросил я голосом ребенка, выпрашивающего у мамы новую игрушку.
– Только ради тебя, – у шипящей змеи, оказывается, был еще и яд.
Я встал и, повинуясь древнему инстинкту, направился к русским, ощущая себя предателем.
Ками поднялась с обреченным вздохом и последовала за мной.
- Если что, я по-русски не говорю, сам общайся, - быстро предупредила она, пока расстояние между нами и Зиной с мужем совсем не сократилось.
- Влад, - представился я, пожимая могучую потную лапу.