Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 5)

И в какой-то момент отключенный от тела мозг совсем разошелся и выдал глупейшую мысль, которая, признаться, закралась в нем с тех самых пор, как она рассказала про голубые потолки.

– Ками.

– М-м?

– Ты его до сих пор любишь? Липа?

Она замерла и резко слезла с меня.

– Ты задаешь вопросы, на которые даже боги не знают ответа, казначей.

Казначеем меня теперь называли только в случае особых провинностей.

– Я не у богов спрашиваю, - выдохнул я, все еще плохо соображая, - ответь.

– Я не хочу тебе врать, – она заговорила тоном уставшей учительницы, сообщающей, что ребенок безнадежен сразу по всем предметам, – может, тебе будет больно, но я скажу как есть. Я для него – пустое место, сумасшедшая шлюха, и только. Он ведь пытался меня убить, Влад, и все равно лучше него для меня никого нет. Все эти годы не было ни дня, чтобы я о нем не вспомнила. Ума не приложу, как это работает. Все остальное я понимаю – я же умная, а вот эта любовь… чертова загадка вселенского масштаба. Я не думаю, я знаю: Лип был создан специально для меня, он – моя половина, и не существует человека, который подходил бы мне больше. А ему плевать. И это даже не обидно, а просто непонятно: как так? Он для меня – все, а я для него – досадный эпизод.

– Ты же понимаешь, что в посольстве он вел себя непозволительно? Что нормальные люди так не поступают? Что это токсично, в конце концов.

– Да все я понимаю, не тупая, – огрызнулась Ками, – только кто тебе сказал, что отношения должны быть такими, как их видят люди, - она на секунду замолчала, но все-таки решила договорить, - вроде тебя? Но Липа рядом нет, место вакантно, занимай пока. А теперь скажи, зачем ты вообще спросил? Ревнуешь?

– Ничего я не ревную, – буркнул я, тоже поднимаясь. Мне нужен был воздух. Много воздуха. И чтобы этот шрам, и эта улыбка, и этот взгляд перестали жечь сетчатку, - я пойду на пляж.

– А я пока Богдану чаек заварю, – кивнула Ками, направляясь к мини-кухне. – а то зачахнет бедненький, и единственным кислым собеседником на этом острове останешься ты. Как жить тогда?

Последние дни солнце светило ослепительно ярко с раннего утра. Сегодня на краю лазурного неба все-таки притаились залежи объемных облаков, но в остальном все было, как на открытках. Белоснежный песок, бирюзовое море, роскошные кокосовые пальмы, пестрые цветы на ухоженных клумбах, обрамлявших дорогу до пляжа и… скелет новогодней елки. Да-да. Мы никуда не спрячемся от фантасмагории. Кто-то из администрации отеля, движимый директивами бессмысленного в данном климатическом поясе календаря, установил на территории курорта искусственную ель из ярко-зеленого глянцевого пластика, который от палящих лучей выцвел до ядовито-салатового. На верхушке торчала скрюченная и побуревшая на солнце дохлая морская звезда.

Чистейшей воды, концентрированный абсурд. Символ зимы и надежды на чудо среди вечного лета рядом с пальмами, чьи листья росли под иные, незнакомые русской душе сказки. Меня тошнило от этой елки. Это была насмешка над самой идеей праздника, над памятью о запахе хвои и мандаринов, хрусте снега под дырявыми ботинками. В моей жизни слишком давно не было снега, и, казалось, вместе с ним меня покинула и надежда на «новое», обернув все триста шестьдесят пять дней в один – бесконечно длящийся.

В волнах плескались запоздавшие рыбаки, а рядом, на берегу, бродили собиратели ракушек. Какая же у них здоровская работа, подумалось мне. Встречать каждый новый день на побережье, наблюдать, как серебристые рыбки играются с солнечными бликами… но затем я вспомнил, что любое занятие имеет свойство быстро надоедать. Наверняка они ненавидят свое ремесло и хотели бы быть казначеями.

Песок ощущался раскаленной лавой даже сквозь подошвы сланцев. Беспощадное тропическое божество готовилось войти в зенит, выжигая из мира тени и полутона. Я сбросил на песок футболку, тапки и полупустой рюкзак и с разбега нырнул в парное молоко моря. Полный восторг. Как и вчера. И позавчера. И неделю назад. Такой абсолютный и безоговорочный, что начинало подташнивать.

Деревянный променад. Палатка с мороженым.

– Черничное, – ежедневно говорил я, и продавец больше не уточнял, просто молча протягивал хрустящую трубочку.

Я кусал сиреневый пломбир, любуясь на призрачные, как подолы свадебных саванов, волны. Они гладили берег, оставляя на песке разноцветные пузырьки, в каждом из которых притаилась миниатюрная радуга. День сурка продолжался.

И было хорошо. Слишком хорошо. Только все чаще, в самый неподходящий момент глядя на профиль Ками на подушке, я ловил себя на мысли: а ведь так же, наверное, было и у Кая. Он тоже знал все изгибы ее тела. И тоже, наверное, испытывал это странное, но волнующее чувство власти. Тогда мне начинало казаться, что я – не я вовсе, а ухудшенная копия погибшего посла. Тень, которую он отбросил в будущее, чтобы та доделывала за ним самую грязную работу. Я просыпался среди ночи от того, что мне чудился запах вишневой сигариллы. Или в отражении в оконном стекле вместо моего уставшего лица мелькала насмешливая ухмылка. Нет, я не боялся его призрака. Я боялся им стать.

Расправившись с мороженым, я уселся под сень пышной пальмы. За время, проведенное в Мэленде, тело, казалось, привыкло к палящему тропическому светилу, и я забыл, что такое солнечные ожоги. Только на плечах кожа иногда отшелушивалась до нежно-розовых пятен, чтобы в скором времени снова приобрести коричневатый оттенок. Тем не менее, я до сих пор предпочитал тень.

Я расстегнул рюкзак и выудил из его черной пасти книгу в персиково-розовой обложке. «Мэлендские притчи». Я периодически почитывал их, потому что другого чтива на русском языке здесь не было.

«Добрый дух и Злой дух пришли к Белой обезьяне.

- Учитель, - сказали они, - мы не поделили маску и сломали ее. Что делать нам теперь?

Обезьяна вздохнула.

- Люди зовут вас богами. Молятся вам. Просят. А вы и меж собой не управитесь.

Она оттолкнулась от земли и прыгнула высоко-высоко, к самой Луне. Вцепилась зубами в лунный край и откусила кусок больше прежнего.

Вернувшись на Гору, села Обезьяна под старым персиковым деревом и принялась лепить. Никто не видел, что выходило из-под ее лап, только сияние лилось сквозь листву.

Когда работа была закончена, Обезьяна послала за духами стаю светозарных птиц.

- Вот, - сказала Обезьяна явившимся духам, - и боле меня не тревожьте.

Духи поклонились и ушли. А что слепила Белая Обезьяна, про то притча молчит, но говорят, с тех пор, когда двое не могут решить спор, они смотрят на Луну. Ибо в лунном свете заключена та частица, что слепила Обезьяна. И тот, кто смотрит долго, перестает отличать Доброго духа от Злого. А перестав отличать – перестает и спорить.

Притча про куклу с бледными губами

У Мастера умерла Любимая. Не от болезни, не от старости – задохнулась собственной гордостью. Остался у Мастера только пепел в сердце да старая кукла, похожая на Любимую.

Мастер впал в безумие от горя. Он унес куклу в свою пещеру, где тикали часы из птичьих костей и текли реки из ртути. Там он пытался вдохнуть в нее жизнь: шептал имена, целовал холодные фарфоровые руки, впрыскивал в шарнирные суставы эссенцию забытых клятв.

Он принес горсть веснушек с плеч рыбачки, умершей в родах и не успевшей взглянуть на сына. Принес каплю утреннего неба из глаз мальчика-сироты, верившего, что родители заберут его на облако. Принес тихое «зачем?» из последнего вздоха старого философа, разочаровавшегося во всех ответах.

Все это смешал Мастер с ртутной водой и омыл куклу. И случилось чудо не-рождения.

Кукла не помнила ни дворцов, ни ненависти, ни злых королей. Глаза ее стали светло-голубым цветом вопроса. Губы обрели бледный оттенок утренней розы. По ним рассыпались веснушки - словно дальние звезды проступили сквозь кожу.

Когда она открыла глаза, Мастер заплакал. Он назвал ее Соня от слова сон, ибо она была сном о том, какой могла бы быть жизнь, если бы началась с чистого листа, а не с ненависти и божественного бремени.

Соня росла в пещере среди артефактов и свитков. Она не была человеком, но училась им быть. Играла шариками, рождавшимися из эха смеха. Задавала вопросы, ставившие в тупик мудрецов…»

- Даже с книжкой в руках выглядишь не очень умно! – раздался сверху любимый насмешливый голос.

- Без книжки еще хуже, полагаю, - я поднял взгляд на нависшую надо мной Ками.

- «Мэлендские притчи»? Серьезно? Откуда вообще у тебя эта книга?..

- Левита дала, - бросил я без задней мысли, - в самолете.

- Влад, ты совсем идиот? – принцесса обреченно выдохнула и плюхнулась на песок возле меня. Не знающему человеку со стороны могло показаться, что у нее подкосились ноги, но я-то понимал, что обделенная природной грацией Ками решила приземлиться рядом осознанно, – Левиты в том самолете не было.

Мне показалось, что песок подо мной растворяется, подобно мостовой в загробном мире.

– Что значит «не было»? Мы оба ее видели. Она сидела через проход, а потом дала мне эту книгу!

– Это был не она, - покачала головой Ками.

Легкий морской бриз показался ледяным сквозняком из открытой в небытие двери.

– Но я же с ней разговаривал!

– Ты разговаривал с Коогом, – обреченно проговорила принцесса, – он летел с нами на остров, и это он дал тебе книгу. Ты что, правда не видел, что это не Левита, а Коог?