Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 4)

Она снова уселась на кровать возле меня.

- И знаешь, даже после всего, что он сделал… у меня ведь не было никого ближе. Когда он уехал, я долго плакала, а потом взялась за учебу. У меня появилась цель: чтобы меня отправили в Россию. Для всех каторга, а я ни о чем другом не мечтала…

Ками посмотрела на меня. В глазах действительно не было слез. В них вообще ничего не было, даже вантаблэка. Только что-то напоминающее Пустоту, которую я уже видел раньше у Кая.

– Я не шлюха, – выпалила принцесса, глядя сквозь меня, – и не трусливая. Я просто выживала. Как умела.

– Я знаю, – выдавил я.

– Нет, не знаешь, – она покачала головой, – ты не можешь этого знать. Но спасибо, что спросил. Кажется, я таки пересказала это без слез. Наверное, и правда, исчерпан ресурс.

Я внимательно разглядывал ее. Прикрытые тонкими веками черные глаза, в которых сегодня с самого утра не появлялось ни капли вишневого, обрамляли объемные, не менее черные ресницы. Выше – роскошные брови-гусеницы и вечно растрепанные отвратительно желтые волосы какой-то неопределенно-средней длины. Ниже – легкая россыпь веснушек, которыми солнце неминуемо одаривает особо бледных жителей тропиков. Выступающие скулы, до неприличия совершенный нос, точно вошедший бы в тройку победителей на межгалактическом конкурсе красоты среди носов, пухлые губы-эталон.

Я помнил, что раньше она ни капли мне не нравилась, и от этого становилось страшно. Еще страшнее было от того, что, слушая ее, я чувствовал не отвращение, а необъяснимую тягу быть рядом. Нет, я не хотел быть спасателем или рыцарем. Я проще. Я глупее. Я – тот, кто все знает и молчит. Единственная работа, которую в этом мире в состоянии потянуть скучный казначей Влад.

Ками потянула руку за сигаретами. Красивая рука. Маленькая, почти детская, с короткими ровными пальцами и выступающими венами, которые таили под собой бьющуюся в истерике нервную систему. И теперь мне безумно хотелось взять эту руку, сжать, и это значило бы для меня очень много.

Я поймал ее, не давая взять пачку. Снова холодные пальцы.

– Ками.

Одна из гусениц-бровей поползла вверх. Медленно, скучающе.

Я выдохнул из легких весь воздух, словно намеревался залпом осушить стакан самогона.

– Я тебя люблю.

Законы физики в комнате перестали работать.

Ками отвела взгляд к бамбуковой шторе, за которой пряталось солнце.

–Влад. Ну серьезно? – в голосе звучало осуждение.

– Люблю, – повторил я, сжимая ее руку так, что, наверное, было больно, –просто так, вопреки всем шрамам, всем очень-плохим-историям, всем Липам и Каям.

Принцесса резко дернула руку, я разжал пальцы.

– Вопреки? Это самое дешевое дерьмо на свете, Влад. Вопреки – это когда любят урода, потому что хотят чувствовать себя святым. Мне не нужно «вопреки». Мне нужно… – она замолчала в поисках подходящего слова, и не найдя его, пренебрежительно взмахнула рукой, – мне ничего не нужно.

Ками вскочила с кровати и промаршировала к окну.

– Я не святой, – я тоже встал, – просто все эти дни, все пиздецовые истории, все твои истерики и шутки про стокгольмский синдром… я слушал не потому, что должен был. А потому, что хотел. Хотел знать, какая ты. И чем больше я узнавал, тем больше меня к тебе тянуло. Как в пропасть. Это нездорово. Это, наверное, ненормально. Но это так. Имеем то, что имеем.

Ками повернулась на меня и посмотрела в упор. В черный космос наконец вернулись вишневые проблески. Проблески жалости.

– Бедный казначей, – выдохнула она еле слышно, – ты влюбился в боль. Это даже хуже, чем влюбиться в идею, как я. Идея хотя бы остается, а боль проходит. Что останется тебе? Пустота?

– Ладно, иди сюда, - вздохнула принцесса.

Я подошел. Она обняла меня, прижимаясь лбом к моей груди. Мы стояли так посреди спальни, два конченых дурака на краю пропасти.

– Пусть будет по-твоему. Люби.

– Договорились, – я рассеянно провел рукой по ее спине, чувствуя твердый рубец под тканью футболки.

Глава 3. Счастливы, как боги помойки

- Ты уверен, что говоришь о Фаррарухе? Право, потрясающая ирония. Бог честных сделок пытается разучиться любить, пока объект божественной любви прохлаждается на помойном курорте, а два сгустка ненависти заперты в клетке из звука и обречены до скончания веков слушать твои печальные песенки, - Сунь неприлично ловко для своих лет развернулся, переводя взор на прозрачную клетку.

В зазоры вымощенной камнем площади, как побитые градом розы, вплелись обрывки оранжево-красного шифона. Уродливо распластанное на земле тело Левиты едва ли было похоже на человеческое. Кожа, покрытая липким потом и засохшей кровью, отливала мертвенно-серым, будто ее долго вымачивали в грязной воде. Некогда роскошные волосы слиплись в жирные, отмершие пряди, в которых копошились мелкие насекомые, фосфоресцирующие тусклым синим светом. Из приоткрытого рта, в котором угадывалось отсутствие зубов, свисал распухший почерневший язык. Руки были вывернуты, словно у куклы, которой поиграл жестокий, не в меру сильный ребенок.

Сунь не стал рассматривать остальное. Вполне понятно, что делали с бедной девушкой, поневоле запертой с ними в одной клетке, разъяренный демон и его не знакомый с жалостью сын.

- Злобные козлы? – мелодично процитировал Силэрт недавнюю реплику профессора, - один из них – результат твоего любопытства и игры с силами, которые даже тебе до конца не ясны, белая обезьяна. Ты позволил ему издеваться над людьми, а теперь называешь «злобным козлом». А второй… второй просто следовал своей природе. Я не так мудр, как ты, Сунь, и даже наполовину не так могущественен, и все же не пытайся запутать меня так, как привык путать смертных. Скажи прямо, для чего ты пришел?

Старик подошел к незримой решетке почти вплотную.

- Ты прав, добрый дух. Что ж, не стану больше лукавить. Я пришел просить о небольшом одолжении…

***

За окном было настолько раннее утро, что торговка манго, скорее всего, еще не заступила на смену.

Я встал с кровати и потянулся. Стараясь не разбудить принцессу, тихо отодвинул тяжелую дверь и вышел на балкон.

Вдалеке, перед подернутыми туманом пиками гор, виднелся островок, на котором приветливо возвышался бело-красный маяк. Синеву моря украшала лазурная полоска. В утренней тишине казалось, что весь мир застыл, и кораблики не двигаются, замерев в пейзаже, словно на картине мариниста. Линия горизонта размылась утренним туманом.

Внизу, подо мной, аристократическим ковром расстилалась благородная темная зелень. Мелодично пели тропические птицы, названий которых я никогда не знал и вряд ли запомню, даже если узнаю.

Как же красиво! Как же мне повезло! Как же я счастлив быть здесь!

- Я тебя люблю, - выдохнул я, глупо улыбаясь, когда ложился обратно в постель.

- Да, ты уже говорил. Может, хватит? - сонно отозвалась Ками в подушку.

- Не хватит, - продолжал улыбаться я, - тебя люблю, остров этот, жизнь, да даже Богдана Второго!

- Не ври, его никто не может любить. Это грибное исчадье ада!

С момента моего дурацкого признания прошло несколько недель. Навскидку, потому что я перестал считать дни. Мы жили в одном бунгало, вели совместное подобие быта, растили Богдана Второго, который из тоненького блинчика вымахал во внушительных размеров медузу, и я мог бы сказать, что счастлив, если бы не один момент: практически каждую ночь мне снился Кай. А вы помните, что я достаточно редко вижу сны и каждый раз они знаменуют наступление какого-нибудь пиздеца?

Но я старался не думать об этом. Просыпался, стряхивал кошмары, обнимал Ками и дальше жил прекрасной островной жизнью без паспорта, телефона и кошелька.

Я провел пальцами по уже знакомому шраму. Она говорила, что всю жизнь мечтала, чтобы кто-нибудь касался этого шрама вот так, но никто до меня даже не обращал на него внимания.

Принцесса сбросила мою руку и перевернулась на бок. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щели в бамбуковых шторах, разрезал лицо на полосы. Золотая, русая, золотая.

– Тебе это все еще не надоело?

- Что именно? – искренне не понял я.

- Да все, - указательный палец Ками лег на мою выцветшую татуировку, - вот это. Ты, я, этот остров, эта комната. Вечный запах горелой кожи, долбаный гриб, который пускает пузыри, как наркоман при передозе. У тебя нет ощущения, что мы застряли?

К указательному присоединились сначала средний и безымянный, а затем и два крайних пальца. Рука медленно перемещалась по моему животу. Это было нежнее, чем все, что она делала со мной раньше, и от этого становилось жутко.

– Но мы же не застряли, – попытался возразить я, чувствуя, как от прикосновений по спине бегут мурашки, - мы живем так, как другие мечтают.

– Ага, просто боги помойки. «Жить так, как другие мечтают» – это и есть застрять, Влад. Знаешь, о чем еще другие мечтают? Взять квартиру в ипотеку и работать с девяти до шести, например…

Я хотел огрызнуться, но она не позволила. Рука опустилась ниже, кровь окончательно отлила от мозга.

- Ну что ты замолчал? Говори, - принцесса села на меня верхом и откинула с лица спутанные желтые пряди. В утреннем свете ее фигура казалась совсем неземной.

– Говори, – выдохнула она, – говори какую-нибудь свою очередную чушь.

И я говорил. Шептал самые дурацкие, самые пошлые слова, какие только приходили в голову. Что она прекрасна. Что я никуда не уйду. Что никогда не был так счастлив. Я лгал, и она знала, что я лгу. А вот сам я пока об этом не знал…