Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 13)
Я повернул на него голову и захлопал глазами.
- Чего?
-Ты почту давно проверял?
- Очень давно, - выдавил я смущенную улыбку.
- Короче! Кто-то заснял на видео, как ты того… президента этого… на место ставишь! А потом журналюги раскопали, что он был главным акционером твоего издательства. И ты еще пропал, никто ж не знает, что ты на свой этот остров прохлаждаться уехал, тихушник, - он оторвал руку от руля и играючи, но все же довольно сильно, пнул меня локтем в бок, - так что ты теперь не просто литературная икона и голос поколения, ты – опальный гений, пострадавший за правду! За страну! Сакральная жертва кровавого хужийского режима!
- Чего? – тупо повторил я.
- Ну, люди думают, что типа, президент этот…
- Виталий Гегемонов, - поправил я из уважения к почившему диктатору, который при жизни и так от меня натерпелся.
- Да-да, гегемон этот… Что он тебя специально как голос оппозиции выставил, чтобы в Мэленде смуту навести. А потом прихлопнул. А ты не сломался! - Югин аж подпрыгнул на сиденье, словно то, что я «не сломался» было его персональной победой, - ну, по крайней мере, так в газетах пишут.
- Я…
- Опальный гений! – решил за меня уралец, - сакральная жертва кровавого режима! Голос поколения, который не сломать!
Я отвернулся к окну, в надежде, что в отражении Югин ненароком не заметит выражение моего лица. Величайшим усилием воли я старался сдержать приступ истерического звучного хохота. Голос поколения. Сакральная жертва. Алкоголик, который по собственной глупости потерял любимую женщину, доверился каким-то гопникам и в результате приплыл в ненавистный город на ржавом катере с банкой чайного гриба в обнимку в компании умалишенного музыканта-коммуниста.
Я вспомнил время, когда моя первая, единственная и, надеюсь, последняя книга только вышла. Меня таскали по презентациям, приглашали на интервью… Эти женщины, смотревшие на меня не как на возлюбленного, а как на идола. В их восприятии я был недосягаемым божеством. О, видели бы они, как я пьяный блюю возле «Рояла»!
И вот теперь это снова. Только хуже. Потому что теперь я еще и «герой».
- И чего мне теперь делать? – обреченно спросил я.
- Ну, - Югин замялся, - вообще-то, если честно, я тебя не просто так встретил. Ты ж понимаешь, у меня связи, делишки там… Я – человек команды. Сведу одних с другими, организую встречу, словечко замолвлю. А тут такой козырь в рукаве – ты, - голос звучал непривычно серьезно. Без характерных для Югина панибратских нот.
- Я – козырь?
- А то! Опальный писатель, который вернулся! Ты представляешь, какой резонанс будет, если ты, например, выступишь где-нибудь? Скажешь пару слов? А я, соответственно, рядом постою, руку на плечо положу. Для имиджа.
- То есть я теперь – твой пропуск в высшее общество?
- Ну зачем так грубо, - уралец обиженно надул губы, - мы ж свои люди, земляки, должны друг друга выручать. И я тебя из мусарни вытащил, между прочим.
Я вздохнул. Он прав. Вытащил. Имеет право просить.
- У меня есть один знакомый, - продолжал Югин, - хороший человек. Ему бы с тобой пересечься, парой слов перекинуться. Ты ж теперь фигура публичная, твое слово многое значит.
- Для чего?
- Да так, вопросик один порешать…
Ну да, кто бы сомневался.
На подъезде к терему образовалась немыслимая для маломашинного Юпилучче пробка. Разговаривать стало невозможно: непривычные к подобному движению, точнее, к его отсутствию, владельцы автомобилей бесперебойно сигналили, опускали тонированные стекла и выкрикивали в адрес друг друга местные бранные слова, а некоторые и вовсе побросали машины посреди проспекта и выскочили смотреть, в чем дело.
Я прилип к окну, тоже пытаясь понять, что случилось со столицей за время моего отсутствия. Мы почти поравнялись с площадью, когда впереди, наконец, открылся вид. Хаотично, не обращая внимания на транспортные средства, вдоль проспекта медленно маршировала толпа людей. Навскидку человек сто, может, двести.
– Что здесь происходит? – спросил я почему-то шепотом.
– Митинг! – в голосе Югина сквозило странное восхищение человека, заскучавшего до такой степени, что он обрадовался бы даже войне или стихийному бедствию. Лишь бы какой-то драйв.
– Митинг? – на моей памяти митингов в Мэленде еще не было, – из-за чего хоть?
– А, – Югин махнул рукой, – генерал Липрейт. Многие недовольны, что королем станет юпэрец. Кричат, что он чужой, что землю нашу разбазарит. Дурачье!
Кто именно дурачье, по мнению Югина – митингующие или Липрейт – я не понял, но не стал переспрашивать.
Мэлендцы, казалось, даже протестовать толком не умели. Люди двигались вяло, без той агрессии, которую можно наблюдать на митингах, что показывают по новостям. Кто-то безучастно зевал, прикрывая ладонью рот. Кто-то остановился чуть поодаль, бросил на землю плакат и уплетал кремовую булку. Несколько пожилых мужчин сидели прямо на асфальте в позе лотоса и дремали. Складывалось ощущение, что люди собрались не потому, что действительно не хотят, чтобы ими правил человек из Юпэра, а потому, что тщеславия ради хотели поставить галочку в перечне гражданских обязанностей.
Совсем близко к нашей машине остановилась женщина в ярко-желтой футболке и начала размахивать ватманом, на котором было что-то написано красными буквами. Я пригляделся. Перечитал снова. И разразился смехом. На этот раз громким, оглушающим, надрывным. Югин обеспокоенно потряс меня за плечо:
- Э, Влад, ты чего?
Но я не в состоянии был ответить. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и грязью, которой я был покрыт с головы до ног.
«My country is not for bitches» - гласила надпись на самопальном плакате.
Я не знал, ошибка ли то автоматического переводчика, или женщина действительно очень хотела бы выгнать всех bitches из своей country, но для меня эта фраза в тот момент светилась надписью «Добро пожаловать в Юпилучче!». В ней, казалось, заключалась вся национальная идея Мэленда. Абсурдно, патриотично, оскорбительно и плевать, что даже не на родном языке.
С горем пополам усмирив истерический хохот, я принял решение десантироваться из машины Югина и дойти до терема пешком.
- Слушай, ты там как, долго будешь?
- Не знаю, - пожал я плечами, наклоняясь за Богданом Вторым, - как пойдет.
- Давай я тебя где-нибудь рядом подожду. У меня сегодня день свободный. И банку свою в машине оставь заодно, чего таскать! А потом перетрем с тобой за делишки как раз!
Я выпрямил ноющую спину и задумался. Конечно, мне бы не хотелось «перетирать за делишки» с Югиным, тем более в таком состоянии. С другой стороны, предложение оставить в машине пятилитровую банку с чайным грибом, а не тащить ее через всю площадь и демонстрировать коллегам по работе было ну очень заманчивым. К тому же, я даже не знаю, куда пойду после терема. Найду ли там Ками? Возможно, мне понадобится машина.
- Хорошо, - согласился все-таки я, - наберу, как закончу!
Захлопнув дверь и сделав шаг от машины, я оказался почти вплотную к «My country is not for bitches». Уж не знаю, отношусь ли я к bitches, но страна эта точно не для меня.
Глава 7. Вечное возвращение
Дверь терема я, возможно первый раз, дернул без обычного чувства обреченности, сопровождавшего прежде всякий поход на работу. Каждое утро я шел сюда, как на каторгу, в ужасе думая о том, что мне предстоит провести среди бумаг на иностранном языке очередные восемь часов, а завтра все повторится. И послезавтра. Сейчас же мне было почти весело. То ли из-за нервного и физического истощения, то ли потому, что шел я все-таки не на работу и в любой момент мог покинуть бюрократическое заведение, не опасаясь выговора.
Я приветственно махнул охраннику. Тот не слишком удивился моему визиту и любезно пропустил.
Дверь в мою конуру была приоткрыта. Я заглянул внутрь, оценивая обстановку.
За столом восседал Соллордюк. Там, где раньше лежали мои бесполезные отчеты, теперь лежали его бесполезные отчеты. Он что-то увлеченно писал в ведомости. Плечи были напряжены в знакомом мне униженном усилии.
Я толкнул дверь и переступил порог кабинета. Соллордюк поднял голову. С секунду мы смотрели друг на друга, затем он всем телом дернулся и испуганно вскочил.
- Господин Влад! Я… мне сказали, что… что я теперь… должен здесь… - заикался бедняга.
Нашел, кого бояться. Мои карьерные амбиции умерли в прошлом десятилетии вместе с Каем. Или с юпилуччинским аэропортом. Не помню уже. Так или иначе, казначей Влад за свою должность никогда не держался.
- Ага-а, подтверждаю слова господина Соллордюка, - раздалось из-за спины. Ироничное. Родное.
Я шумно втянул носом воздух в надежде почувствовать тошнотворную, но теперь любимую амбру. Но запах моего пота перебивал уже даже ее. На усталом, обветренном солью лице проступила улыбка.
Ками стояла в дверях в неприлично коротком для госучреждения черном платье и смотрела на меня в упор, игнорируя Соллордюка, который готов был словить паническую атаку.
- Я не злюсь, – она тоже улыбнулась. Снующие по коридору чиновники замедлили шаг, жадно прислушиваясь к голосу начальницы, - ты спросил, я ответила. Квиты.
Принцесса сделала шаг внутрь кабинета. Маленькая ладонь легла на мою повидавшую многое за последние сутки рубашку, под которой бешено стучало сердце. В следующую секунду она притянула меня к себе, заставляя наклониться. Влажно-пухлые губы, намалеванные какой-то непривычной багровой помадой, коснулись моих – иссушенных солнцем и морем. Черт, а когда я последний раз зубы-то чистил?