Ник Хлорин – Потом будет весна (страница 11)

Мир закружился юлой. Я согнулся пополам и мучительно кашлянул. Прозрачная желчь полилась изо рта на тщательно выметенный трудолюбивым дворником асфальт. Они постоянно ходили здесь со смешными пышными бамбуковыми метлами. Я мысленно извинился перед уборщиком, что ему вскоре придется оттирать с бетона мою блевотину, но сдержать ее я не мог. Все новые и новые порции желчи подступали к горлу, я кашлял и давился, слезы застилали взор настолько, что я не различал уже даже очертание собственных ступней.

Когда рвать стало нечем, я приподнял голову и вытер рот и лицо тыльной стороной ладони. По дорожке в мою сторону шли туристы. Чистые, довольные, благоухающие кремом от загара. Когда они поравнялись со мной, женщина в свободном льняном платье тихо вскрикнула и сразу отвела взгляд. Мужчина что-то сказал по-английски, и они ускорили шаг. Вот я и стал местной достопримечательностью. «Пьяный бомж возле пляжа». Такой же нелепый и стремный, как та пародия на новогоднюю елку. Просто потрясающе. Снова выгляжу, как презренный алкаш. Это вообще когда-нибудь закончится?

Я бродил по пляжу еще час. Может, два. А когда вернулся в бунгало, Ками там не было. Как и ее вещей. Воспаленными глазами я посмотрел на большую стеклянную банку. В мутной жидкости плавала медуза из плоти, так и не ставшая мне родной. В носу застрял кисло-сладкий запах брожения.

События последних недель казались менее реальными, чем сегодняшний сон про богов, демонов и белых обезьян.

Глава 6. Принц и нищий

Мотор надрывно жужжал, пытаясь перекричать ночных цикад. Приближение к порту я распознал по знакомому каждому петербуржцу характерному запаху.

Скутер плавно затормозил. Неловко пошатываясь не то от усталости, не то от того, что за время долгой дороги затекли ноги, я слез с транспортного средства.

- Отсюда просто прямо до пирса. Там тебя встретят, - объяснил Женя.

Я вяло кивнул и, подхватив Богдана, поплелся вперед, стараясь не смотреть по сторонам. Вдруг еще, чего доброго, увижу что-нибудь, что придется запомнить, а потом объяснять, почему запомнил.

На воде возле пирса одиноко колыхался на волнах небольшой катерок. Перед ним, на суше, стояли двое: мужчина в майке и фигура, почти целиком скрытая за мантией, по цвету напоминавшей глаза Ками в моменты, когда в них было вишневое. Они тихо переговаривались. Голос фигуры был женским, карамельно-певучим и как будто бы знакомым. Как и движения рук под балахоном.

Заметив меня, мужчина замахал мускулистой лапищей. Я ускорил шаг. В нос ударил аромат корицы. Источник я не нашел, но мысленно поблагодарил всех мэлендских богов за первый приятный запах за последние сутки. Фигура в мантии пропала в портовой ночи так быстро и бесшумно, что я засомневался, видел ли ее вообще.

Мужчина, судя по всему, капитан, жестом указал на катер. Посудина была размером с гараж-ракушку, в котором держат фамильную «восьмерку» с помятым бампером.

Я быстро обнаружил, что сидеть на привинченной к палубе железной скамейке можно было только прижимаясь спиной к борту. Скамейка была довольно длинная – поместились бы двое, а то и трое, если не шевелиться. За бортом плескалась черная маслянистая вода.

Я со вздохом опустил Богдана рядом с собой, и лишь тогда заметил, что помимо меня на катере есть еще один пассажир. Лицо показалось мне смутно знакомым, но я в упор не мог вспомнить, где видел его раньше. И это было странно, поскольку черты были яркими и обалденно красивыми: высокие скулы, немного крючковатый нос, добавлявший мужественности, и добрые миндалевидные глаза, сливавшиеся с темнотой ночи, в которых поблескивали розовые огоньки отраженных фонарей.

В свете луны волосы казались бледным золотом. Прямо, как у Ками. У меня защемило сердце. Ками… Ничего, я объяснюсь. Помиримся. Главное сейчас – добраться в чертов Мэленд.

- Вэлс, - молодой человек протянул руку и лучезарно улыбнулся безупречными зубами, сияющими даже во мраке.

- Влад, - угрюмо отозвался я, привставая, чтобы пожать руку.

- Куда держите путь, Влад?

- В Юпилучче, - буркнул я.

- Ого, я тоже! Мой родной город! Давненько там не был, почти тридцать лет, представляете?

Я скептически посмотрел на это лицо с обложки. Да ему всего тридцать от силы. Долбоеб вздумал шутить. Ну очень вовремя!

Я отвернулся и уставился на качающуюся за кормой воду.

- Вы не возражаете против музыки? - снова обратился ко мне попутчик.

Я только сейчас обратил внимание на стоящий рядом с ним чехол с гитарой.

- Да делайте, что хотите, - я снова развернулся к морю.

Через некоторое время к шуму волн добавилось пение. Добавилось, перебило, затмило, заставило стыдливо замолчать и море, и мое собственное дыхание. Его голос был квантовой когерентностью. Каждая частота, обертон и пауза существовали в неразделимом единстве. Акустический конденсат Бозе-Эйнштейна, не меньше. Такую метафору как-то упомянула одна мэлендская певичка, по образованию физик, но только сейчас я понял, о чем она говорила.

Я бы так и просидел всю дорогу, да что там, всю жизнь с открытым от восхищения ртом, пока сердце не остановилось бы от непрерывных акустических оргазмов, если бы не начал вслушиваться в текст. О, этот текст! Последнее, что я ожидал услышать, нелегалом плывя на ржавой посудине с острова застывшей радости в ненавистную дыру, так это песню подобного содержания.

«По небу плывут облака, в небе звезды зажглись.

Найти бы где-то бутылку вина и можно еще день прожить.

Город в руинах, в табачном дыму, а мир по-прежнему сер.

Какие законы? Какая война? Нет больше СССР!»

Мда уж, тоже мне, нашел трагедию. С таким голосом бы стадионы собирать, а не петь под гитару неудачнику вроде меня грустные песенки о распаде страны, которую даже не застал.

«Она родилась тогда, когда уже умер Ленин.

Дочь двух разных эпох и двух поколений.

Многие понимали, что она была в чем-то права,

Но просто молча смотрели, как умирает страна…»

- Слушай, - не выдержал я, - это что за песня такая вообще?

- Я сам сочинил! - мужчина перестал петь, но продолжал тихонько перебирать струны, мелодия услаждала слух не меньше голоса. Каждый взмах руки по струнам рождал не просто звук, а акустическую голограмму волшебной страны, где царило вечное блаженство. Клянусь, даже долбаный Силэрт, этот чертов идеальный добрый дух на своей божественной арфе вряд ли сыграл бы лучше.

- А почему… на такую тему?

- О, меня всегда вдохновляли коммунистические идеи! Я следил за распадом Союза, мы с парнями так переживали! Такая страна великая! Мы в 87-м даже в Москву ездили!

Мда, понятно. Он больной. Впрочем, когда я вообще общался со здоровыми?

Очень кстати посудина дернулась, отходя от пирса. Я уставился за борт. Вэлс поглаживал гитарные струны, пока мимо проплывал мой чудесный остров. Он все еще был прекрасен. Огни на склонах заговорщически перемигивались, обмениваясь посланиями на языке, который я никогда не знал. Голубые деревья красовались вдоль набережной, увешенные гирляндами разноцветных фонариков.

Вода за кормой пенилась, закручиваясь в спиралеобразные разводы, которые расходились все шире, точно невидимый великан размешивал океан гигантской ложкой, пытаясь выловить со дна давно утонувшее сокровище.

Вдалеке, там, где горизонт еще не совсем слился с небом, волны вдруг встали стеной - всего на миг. И в этом всплеске мне померещились очертания замка с остроконечными башнями. А над ним, прямо из пены, взлетела бабочка - огромная, с крыльями, сложенными из той самой розовой подсветки, которой славился остров. Растворилась сразу, конечно. Только брызги остались.

Я оценивающе оглядел небосвод на предмет вновь появившихся звезд. Одна из них - мелкая, колючая, висела совсем близко, над самой водой и подмигивала нахально, точно знала, что я натворил накануне, и издевалась. Смотри, мол, мы тут будем, а ты уплываешь. И правильно, между прочим.

Луна висела низко, почти касаясь горизонта. На ней, если прищуриться, можно было различить отчетливые очертания лунного зайца – ушастый, присел на задние лапы и смотрит на Землю. Интересно, что он видит? Маленького человека в обшарпанной лодке с банкой чайного гриба в руках? Очередного дурака, который вляпался в историю, из которой нет выхода?

Я моргнул, и луна прыгнула вниз. Прямо на остров, в заросли у берега. Приземлилась посреди цветочного куста – я даже увидел, как ветки прогнулись под неожиданной тяжестью светила – и замерла там, круглая, желтая, неприлично большая для столь скромного места.

Катер уходил все дальше. Остров уменьшался, сжимался, превращался в сияющую на горизонте точку. Вскоре исчезла и она, оставив нас с Богданом Вторым наедине с водой, небом и луной, которая теперь снова заняла положенное место и делала вид, что никуда не прыгала. И музыкантом.

Я посмотрел на Вэлса. На нем были рваные на коленках джинсы и не по размеру большая майка. Мода ранних 90-х, этакий мэлендский Курт Кобейн. Сверху, в области горла, на майке было внушительное пятно, которое я в полумраке поначалу принял за узор.

- А, точно, майка ж грязная! – отследил мой взгляд невольный попутчик, - сейчас…

Он поднялся, буквально сорвал с себя майку и грандиозным рок-н-ролльным движением отправил за борт. Грудь пестрела татуировками в лучших традициях мэлендского «пантеона». Корона, ананасы, ананасы в короне и… женщина без лица. Были длинные волосы, которые, скорее всего, задумывались как серые, но со временем стали зелеными, как это бывает со всеми татуировками прошлых лет. А лица не было. Оно было даже не пустое, оно просто отсутствовало. Никаких черт. Как у жуткой статуи Фарраруха в тайранистском храме. Мне сделалось не по себе.