Ник Брэдли – Кошка и Токио (страница 7)
– Алло!
– Ч-черт… – с досадой буркнул Симада.
– От блин… – мотнул головой Хори.
У Охаси мигом упало настроение.
– Чем это вы тут, засранцы, занимаетесь?! – Огромная неуклюжая фигура, пока что не полностью различимая во тьме, приближалась к костру, неотвратимо надвигаясь на их тихую компанию.
– Ничем, – ответил Хори.
– Что значит «
– У меня есть пшеничный чай, Кейта-сан. Угощайся, коль желаешь! – предложил Охаси.
– Пф-ф! Пшеничный чай! Кто станет пить это дерьмо? Если только ты не подмешал туда чего-нибудь эдакого…
Грубоватые черты Кейты теперь стали хорошо видны, на испещренной оспинами коже вспыхивали слабые отблески костра. Он пристально поглядел в лицо Охаси, и тот невозмутимо выдержал его мутный взгляд.
– Увы, я больше не употребляю алкоголь, – сказал Охаси, хотя не сомневался, что Кейта и так прекрасно это знает.
– Чушь собачья! Видел я, как ты нажирался в стельку, так что даже ссал в штаны.
– Я полагаю, ты меня с кем-то путаешь, – холодно произнес Охаси.
– Ты что это, назвал меня вруном? – Пробравшись за спину Симады, Кейта обнаружил большую пластиковую бутылку с дешевым саке, которую неспешно распивала у костра компания. – Ага, вот и оно! Как раз то, о чем я и говорил!
Он поднял с подстилки находку, отвинтил крышку и начал большими глотками глушить содержимое. На державшей бутылку руке не хватало двух пальцев – безымянного и мизинца.
– Эй, не увлекайся! – встрепенулся Хори. – Это на всех.
Кейта отнял бутылку ото рта и вытер губы ладонью, вперив в Хори раздраженный взгляд.
– Ну да, я и отпиваю свою долю. Сквалыга ты недоделанный!
Охаси поднял руку:
– Да ладно вам! Уверен, что там на всех…
– А тебя никто не спрашивал! – тут же развернулся Кейта к Охаси. – Ты кем вообще себя возомнил?
– Я просто пытаюсь…
– Ты здесь даже не живешь! Я давно к тебе присматриваюсь. Ведешь себя так, будто ты лучше остальных. Приходишь тут и рассиживаешься, словно какая-то важная шишка.
– Я, право слово…
– Считаешь, что ты лучше нас. И смываешься куда-то на ночь, так что никто и не знает куда. Ты точно бездомный? Зуб даю, что у тебя есть где жить. Возможно, даже и подружка имеется, которая тебе еду варганит! А сюда приходишь, только чтобы обобрать нас, бродяг.
Охаси даже задрожал от возмущения. Но тут за него вступился Така:
– Кейта, Охаси вовсе не хотел тебе нагрубить. Он просто…
– Да мне начхать, чего он там хотел! Ему следует быть со словами поосторожнее!
– Ты что, мне угрожаешь? – пристально поглядел на него Охаси.
Кейта закрутил на саке крышку и швырнул бутылку обратно. Потом вздернул повыше рукав, являя взору бандитскую татуировку, и, сунув руку в карман, извлек оттуда здоровенный мобильник – этакий артефакт из восьмидесятых. Всякий раз, как Кейта доставал свой телефон, в глазах у него появлялся нездоровый возбужденный блеск. Было что-то весьма убедительное в том, как он вживался в роль головореза-якудза.
– Все, что я хотел сказать, – это «не зли меня». Понял? – процедил Кейта. – Не то достаточно будет одного звонка семье: они приедут и все уладят.
И Кейта злобным взглядом уставился на Охаси, пока тот не опустил глаза.
– Что ж, джентльмены, – качнул головой Охаси, – пожалуй, мне уже пора. Приятного вам вечера!
– Не уходи, Охаси-сан, – сказал Симада. – Еще не поздно…
– Спасибо, но нынче я намаялся с работой. – Охаси надел ботинки, поднял с брезента свой пакет. – Хорошего всем вечера!
Отойдя от костерка, он еще некоторое время слышал разговоры компании, затихавшие по мере его удаления.
– Кейта! Ну зачем ты с ним всегда так?
– Чой-то? Он первый начал. Тоже мне, сноб! Считает себя лучше других…
– Он славный мужик.
– А мне он кажется каким-то подозрительным. Не доверяю я тем, кто не пьет!
– Да ладно тебе!
– А эта его синюшно-розовая бандана? Как придурок в ней…
Охаси почувствовал себя уютнее лишь тогда, когда, пройдя по пустым улицам, добрел до старого отеля и, прокравшись внутрь, забрался в свою капсулу. Он потеплее укрылся имевшимися у него шерстяными одеялами и почти мгновенно провалился в сон.
Утром, покормив кошку, Охаси съел привычный скудный завтрак из онигири и пшеничного чая, после чего вылез, как обычно, из окна отеля и начал свой новый день с собирания банок.
Хождение по городу было для Охаси наиболее тяжелой составляющей долгого дня. Сам процесс ходьбы с тележкой, этот мерный ритм заставляли его мозг извлекать из глубин памяти воспоминания и произвольно перескакивать с одного на другое. Сцены из раннего детства сменялись годами учебы в старших классах, в свою очередь перетекавшими в тот период жизни, когда он учился на чтеца ракуго.
Ракуго было всей его жизнью, и теперь он этого лишился. Что сказал бы старик-учитель, когда-то натаскивавший его в этом ремесле, случись ему увидеть Охаси сейчас?
Подобных мыслей он всячески старался избегать. Все эти воспоминания вели к одной и той же черной пропасти. Вместо этого Охаси попробовал размышлять о своих приятелях из лагеря бездомных.
У каждого из них была своя история, свои секреты. Однако в их сообществе придерживались твердого правила:
Но все же кое о чем Охаси мог догадываться, наблюдая и слушая их.
Истый христианин Така спал с куклой и нередко сдабривал свою токийскую речь диалектом острова Кюсю. У Охаси возникали кое-какие домыслы насчет куклы Таки, но он старался на них не задерживаться. Серьезный Симада был крайне немногословен и говорил, лишь когда требовалось сообщить что-то важное, и Охаси это нравилось. Зубастик Хори из Осаки все и всегда оборачивал в шутку. Но как раз это его качество и было очень ценно для компании. Если они не могли шутить и смеяться над жизнью, то какой в ней вообще оставался смысл?
А Кейта… Да уж, этот Кейта! Охаси было неловко себе в этом признаться, но все же он предпочел бы, чтобы Кейты вообще не было на свете. С этими татуировками, с обрубками пальцев он уже всем дал понять, что на каком-то этапе жизни был якудза. И этот пресловутый мобильник, который Кейта вечно носил с собой и с грозным видом доставал, был таким громоздким и неуклюжим, что вызывал лишь смех. Что же он ни разу не воспользовался телефоном, когда на него набрасывались юные молодчики? Впрочем, Кейта был яростным драчуном и мог постоять за себя лучше, чем большинство других бездомных.
Потому что иногда их избивали.
Теперь они уже не находили в этом ничего особо страшного. Да, порой к ним наведывались панки-малолетки, чтобы развлечься после выпивки. Самое худшее, когда кого-то подлавливали одного. Тогда ему доставались самые тяжелые побои. Молодчики набрасывались всем скопом на одинокого бездомного и яростно били его кулаками и ногами. Это продолжалось до тех пор, пока у них не иссякала энергия. Когда Охаси избивали в первый раз, он заметил, что сила ударов с каждым разом становится все слабее. Это как будто пережить на море шторм – ведь и дождь, и ветер рано или поздно все же стихнут. То ли что-то притупляло боль, то ли панки понемногу теряли пьяный запал.
Как бы то ни было, чем дольше продолжалось избиение, тем меньше ощущалась боль. И лучше было расслабить тело и не сопротивляться, тогда сломанных костей будет намного меньше. Хуже всего приходилось, когда выбивали зубы. Из-за этого становилось труднее есть. Охаси изо всех сил старался защитить от ударов голову, но тогда кулаком или ногой ему заезжали в пах. И от этого вспыхивала совершенно немыслимая боль, которая словно разъедала все внутри.
Так что всякий раз, когда наученный печальным опытом Охаси ходил по городу, собирая банки, он внимательно озирался, оценивая обстановку. А заодно не торопясь рассматривал подробности городского пейзажа, всегда казавшиеся ему достойными восхищения, – все те мелочи, что теперь каждый день доставляли ему удовольствие и радость. Поднимающееся по утрам солнце, упрямо пробивавшееся через узкие просветы между высотными зданиями. Подернутое дымкой небо, скрывавшее верхушки небоскребов. Множество мелких облаков, которые складывались в причудливые узоры, напоминающие вертких кошек, что игриво носятся друг за другом. Жизнь по-прежнему приносила ему какое-никакое наслаждение. Сколь бы незначительным оно ни было.
Также Охаси любил наблюдать за прохожими, спешащими по тротуарам. Сам же всячески старался, чтобы на него не обращали внимания. Многие просто отворачивали голову, когда он проходил мимо. Впрочем, попадались иногда и странные экземпляры, которые возмущенно глазели на него, словно он совершил что-то дурное, или презрительно бормотали себе под нос нечто вроде «нашел бы лучше работу». Но преимущественно люди, попадавшиеся ему на улицах, были поглощены своим одиночным существованием в этом большом городе. И в этом для Охаси было что-то близкое и ободряющее.
К одиннадцати часам утра он оказался в районе станции Симбаси, чувствуя себя уже изрядно уставшим. Он купил в автомате баночку кофе, тут же вскрыл, уселся на землю рядом со своей тележкой и стал наблюдать за суетой окружающего мира. Возле автомата пили кофе и курили два таксиста. Один из них был низеньким и толстым, другой – высоким и худым. Оба улыбнулись Охаси и поздоровались с ним. Таксисты всегда напоминали ему младшего брата Таро. Чем, интересно, он сейчас занимается? Это было еще одно воспоминание, заставлявшее его сгорать от стыда.