Нэт Бояр – Данница. Печать драконов (страница 2)

Он коснулся моего плеча, и железо браслетов взвыло в ответ на моё судорожное движение. Его пальцы были болезненно горячими, не просто тёплыми, а обжигающими, словно он только что сжимал раскалённый металл. Я почувствовала, как кожа под его прикосновением начинает пульсировать, краснеть. «Кажется останется ожог».

Он медленно повёл руку вниз.

Очертил ключицу, тонкую, хрупкую, птичью кость под прозрачной кожей. Надавил на яремную впадину, туда, где пульс бился так отчаянно, что, казалось, готов был прорвать вены и хлынуть наружу горячим, солёным, безнадёжным потоком. Он чувствовал это. Конечно, чувствовал. Его пальцы задержались там ровно настолько, чтобы я поняла: он слышит каждый мой удар сердца, каждый сбой ритма, каждую предательскую дрожь. Потом пальцы поползли дальше. Коснулись соска. Я перестала дышать.

Он не сжал его, а потянул. Легко, почти невесомо, но этого оказалось достаточно, чтобы резкая, сладко-болезненная боль прошила нерв, уходящий глубоко в грудь, в живот, в самую низкую точку тела, где всё сжалось в тугой, горячий узел. И там, внизу, что-то дёрнулось. Я не сразу поняла, что это. Мысль пришла липкой, тошнотворной волной, и одновременно сладкой, пульсирующей и настойчивой. «Нет!»

«Только не это. Только не с ним».

«Всего лишь мясо, — приказала я себе. — Ты для них мясо. Отключись. Уйди внутрь. Спрячься».

Но тело уже не слушалось. Между ног разлилось тепло. Медленное, вязкое, невыносимо стыдное. Оно поднималось откуда-то из глубины, растекалось по низу живота тягучей патокой, делало мышцы слабыми, податливыми, готовыми раскрыться. Я сглотнула. Судорожно, шумно, пытаясь задавить стон, который уже поднимался из горла колючим, горячим комом.

Соски затвердели до боли, до такой чувствительности, что каждое движение воздуха, каждое колебание тьмы отзывалось острым, требовательным импульсом прямо в низу живота. Там, между ног, стало влажно. Я чувствовала это с ужасающей ясностью, как выступает первая, предательская влага, как пульсируют мышцы в томительном, голодном ритме, как тело, которое я так старательно учила терпеть боль и холод, вдруг осознало, что оно создано для другого.

Я хотела свести бёдра. Спрятаться. Закрыться от этого жара, от этого взгляда, от этих пальцев, всё ещё лежащих на моей груди.

Но кожаные манжеты держали мёртвой хваткой.

Я была открыта. Полностью. Беспомощно. И луна, проклятая, бесстыдная, круглая луна заливала своим мертвенным светом каждую каплю этой влаги, каждую дрожь мышц, каждое предательство моего тела.

Каэль молчал.

Он просто стоял надо мной, огромный, чёрный, невыносимо горячий. Его пальцы не двигались, просто лежали на соске, чувствуя, как бешено колотится моё сердце, как вздрагивает живот, как напрягаются и расслабляются мышцы в тщетной попытке найти опору. Он ждал. И я поняла: он знает. Он чувствует эту влагу. Он видит эту дрожь. Он слышит это дыхание, рваное, влажное, слишком частое для страха и слишком глубокое для боли. Он знает, что его прикосновение сделало со мной то, чего не могли сделать годы голода и побоев. Оно разбудило меня.

И я ненавидела его за это. Я ненавидела себя за то, что внизу живота всё ещё пульсировало сладкое, голодное тепло. За то, что соски, которые он тронул, горели и требовали ещё. За то, что мышцы таза вздрагивали мелкой, нетерпеливой дрожью каждый раз, когда его дыхание касалось моей кожи.

Я ненавидела. Но тело уже сказало «да». Тихо, влажно, беззвучно. А он всё молчал. И тьма за его спиной сгущалась. Его рука уже скользила по рёбрам.

Я чувствовала каждый миллиметр этой ладони. Шершавая, грубая, с мозолями, которые цеплялись за кожу, царапали, оставляли невидимые следы. Мои рёбра, тонкие, хрупкие, птичьи кости под прозрачной кожей, казались ему просто дорогой. Длинной и невыносимой дорогой. Путём к тому, что ниже. Он не торопился. Эта медлительность была хуже любой пытки. Он смаковал. Пробовал меня на вкус подушечками пальцев, изучал рельеф моего тела, запоминал, как дышит живот под его ладонью.

Ладонь легла плашмя. Прямо на живот. И внутренности сжались. Не мышцы, а именно внутренности. Кишки, желудок, матка, всё, что было внутри меня, сжалось в тугой, ледяной узел. Я физически почувствовала, как внутреннее пространство схлопывается, пытается стать меньше, незаметнее, спрятаться от этой тяжёлой, жаркой ладони.

Бесполезно. Пальцы впились в кожу бёдер. Не нежно. Не предупреждая. Просто вцепились, как когти, и рванули в стороны. Методично. Неумолимо. Я даже не успела сжать ноги. Он просто раздвинул меня, раскрыл, как тушу на разделочной доске, и холодный воздух ударил туда, куда никогда не должен был касаться ветер. В самое сокровенное. В самое уязвимое. Туда, где кожа тоньше всего, где каждый нерв выведен наружу, где тело не умеет защищаться. Я зажмурилась.

Так сильно, что в глазах взорвались красные искры, поплыли круги, зарябили пятна. Я ушла в эту темноту, в эту боль от сжатых век, в эти цветные вспышки, лишь бы не видеть. Не видеть его лица. Не видеть своих раздвинутых бёдер. Не видеть этого позора.

«Ты не здесь. Ты в другом месте. Ты маленькая, ты под кроватью, ты спряталась, ты не здесь, ты не здесь, ты не здесь…»

Голос. Низкий. Густой. Он не прозвучал в ушах, он завибрировал где-то в моих костях, в позвоночнике, в черепе:

— Деревня прислала странную дань, — каждое слово, как удар молота по наковальне. — Бёдра узкие.

«Может он откажется от меня. Пожалуйста». Пауза. Он смотрит. Оценивает.

— Рожать будет тяжело. — Я перестала дышать. — К чему мне такой носитель. Для развлечений?

«Мерзко». Это слово не передаёт даже сотой доли того, что взорвалось у меня в груди. Мерзко, это когда наступил в лужу. Мерзко, это когда еда подтухла. А это было хуже. Он оценивал меня как скотину. Как кобылу, у которой проверяют зубы и круп. Как корову, которую ведут на случку. Я была не человеком. Я была маткой. Инструментом. Сосудом для вынашивания.

И я была бракованной. Его прикосновения были болезненны. Но его слова, это была чума. Я вцепилась в своё молчание. Остатками ногтей, остатками воли, последними крохами достоинства я вцепилась в эту тишину. Не кричать. Не плакать. Не умолять. Если я заговорю, я признаю, что я здесь. Если я заговорю, я соглашусь на этот диалог. Если я заговорю, я стану участницей своего унижения.

Молчание. Это всё, что у меня осталось. Он наклонился. Я почувствовала движение воздуха раньше, чем тепло. Он приближался медленно, с той же сытой неторопливостью, с какой зверь приближается к придавленной тушке, зная, что ей некуда бежать.

Дыхание. Горячее. Влажное. Оно обожгло внутреннюю поверхность бедра, там, где кожа тоньше всего, где голубые жилки просвечивают сквозь белизну. Я задрожала. Мышцы бёдер напряглись, дёрнулись, попытались свести ноги, но его пальцы держали мёртвой хваткой. Я была открыта. Полностью. И он дышал прямо туда, где я была самой уязвимой.

Воздух сжался. Я слышала это. Физический звук того, как пространство между нами схлопывается. Как его рот приближается к моей плоти. Как моё тело замирает в животном, древнем ужасе, который не умеет ни думать, ни сопротивляться, только ждать.

И тогда случилось вторжение. Боль. Она не пришла волной, не накатила. Она взорвалась мгновенно, без предупреждения, без разбега, острым, рвущим, белым ударом прямо в центр моего существа.

Я не видела, что именно он сделал. Я не хотела видеть. Я только чувствовала, как что-то чужое, горячее, неумолимое входит в меня, разрывает то, что должно было оставаться целым, вторгается туда, куда никто не смел вторгаться. Боль была живой.

Она дышала. Пульсировала. Растекалась от точки вторжения горячими, липкими волнами, заливала низ живота, отдавалась в пояснице, в копчике, в кончиках пальцев ног, которые судорожно вцепились в холодный камень. Я вскрикнула. Нет, я завыла. Коротко, сдавленно, по-звериному. Звук вырвался из горла помимо воли, разодрал голосовые связки и утонул в темноте свода. Я не хотела кричать.

Я хотела молчать. Но боль и боль от обиды была сильнее. И эта боль, она не прекращалась. Не становилась тупой, не переходила в ноющую. Она оставалась острой, свежей, безжалостной. Каждое его движение, каждое смещение тела, каждый вдох, всё отдавалось новым спазмом, новой вспышкой белого света под веками. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое.

«Всё кончится. Это кончится. Всё когда-нибудь кончается». — Я повторяла это как молитву. Как заклинание. Как последнюю ниточку, за которую цепляется тонущий. Но в глубине души, там, где не было места лжи, я знала. Это только начало. Этот вечер. Эта боль. Его руки, его голос, его вторжение. Это не конец. Это первая страница.

Острая, разрывающая, белая от ярости боль. Он вошёл в меня без предупреждения, без подготовки, одним резким, мощным толчком. Сухо, грубо, насильно. Моё тело не было готово, оно сопротивлялось, сжималось, рвалось, но он был сильнее. Гораздо сильнее. Это было не соитие. Это был акт завоевания. Колонизация моего тела.

Слезы выступили на глазах, но я не издала звука. Сознание поплыло, пытаясь отделиться от того, что происходило внизу. Там, где что-то чужое, огромное и жёсткое двигалось внутри, растягивая, наполняя до тошноты. Каждый толчок отдавался глухо, непристойным хлюпающим звуком, от которого горели щеки.