Нэт Бояр – Данница. Печать драконов (страница 3)

И тогда, из самой глубины, из того тёмного угла души, где я прятала всё самое позорное и яростное, полезло оно. Не страх. Дикая, чёрная, всё сжигающая ярость. Ярость на отца, на деревню, на лунный свет, на этот камень, на эти наручники. На него. «НЕТ! Только не это!» Моё тело вспыхнуло. Реально. Из самой глубины, оттуда, где он меня насиловал, волной поднялся жар.

По моей коже, от лобка, по животу, к груди, вверх по шее, взметнулись, как ядовитые лианы, багровые светящиеся прожилки. Они пульсировали в такт моей ярости. Там, где его плоть входила в мою, свет становился ослепительным, шипящим. Я почувствовала, как его член внутри меня дёрнулся, но не от боли, а от шока. Мучитель замер. Его дыхание, до этого ровное, сбилось.

Боль от растяжения, от трения не утихла. Она смешалась с этим адским, магическим жжением в венах. И родилось нечто невозможное. В низу живота, там, где было только насилие и боль, зазмеилась волна… наслаждения. Грязного, животного, предательского. Моё собственное тело, моя проклятая кровь реагировала на этот акт агрессии диким, извращённым откликом. Каждый его толчок теперь приносил не только боль, но и всплеск этого жгучего, стыдного удовольствия.

Я открыла глаза. Его лицо было надо мной. В свете моего багрового свечения я увидела чёткие черты, высокие скулы, тонкие губы. И глаза. Янтарные, холодные. В них не было ни удовольствия, ни отвращения. Был чистый, нечеловеческий интерес. Как алхимика Леонарда, наблюдающего редкую реакцию, в его странных опытах.

Дракон двинулся снова. Глубже. Сильнее. Теперь целенаправленно, будто пытаясь выдавить из меня ещё больше этого света, этой странной энергии. Его пальцы впились мне в бедра, оставляя синяки. Голова упала назад, от выгнувшегося ему навстречу тела, обнажив горло.

Я не выдержала. Стон, тихий, хриплый, вырвался из меня. От смеси невыносимого унижения, боли и этого чёртового, предательского сладострастия, которое лилось по моим венам вместе с кровью. Он услышал. Его губы растянулись в чем-то, отдалённо напоминающем улыбку. Это было страшнее любой гримасы ярости.

— Да, — прошептал он прямо в губы, его дыхание пахло дымом и чем-то неизвестным мне. — Вот так. Покажи мне всё.

Он ускорился. Мир сузился до точки трения, жара, багрового света под кожей и нарастающей, позорной волны внизу живота. Я ненавидела его. Я ненавидела своё тело. Но я не могла оторваться от его глаз, холодных и всевидящих. Моё бессилие было полным.

Его тело напряглось. Мышцы живота стали каменными. Он издал низкий, хриплый звук, больше похожий на рык, и вогнал себя в меня до предела. Я почувствовала, как что-то горячее и жидкое брызнуло внутрь, заполняя, помечая. Одновременно с этим по моим венам ударила последняя, самая яркая вспышка малинового света, и я, наконец, сорвалась в темноту, не в силах вынести это противоречие, предельное унижение и дикий, магический экстаз.

Когда он вышел из меня, раздался влажный, чавкающий звук. И я ощутила как из меня вытекала вся его страсть, его и моя, смешанная. Он отступил, взял из темноты одежду. Дракон смотрел на меня, как на интересный, но слегка испачканный инструмент. Свет под моей кожей угас, оставив кожу воспалённой, чувствительной, как после сильного ожога.

— Необычно, — произнёс мучитель тем же ровным, лишённым эмоций тоном. — Отведите её в покои. Не в темницу. Омыть. Кормить. Не трогать до моего решения.

Из темноты вышли двое слуг-людей. Их лица были каменными. Они отстегнули наручники. Мои руки упали, как плети. Они грубо подняли меня, накинули на плечи грубую ткань, которая больно впилась в чувствительную кожу. Меня потащили прочь. Я не сопротивлялась. Ноги не слушались. Внизу живота все горело и ныло. Между бёдер было липко и больно.

И прежде чем тьма поглотила меня полностью, последней мыслью, яркой, как тот багровый свет, была не боль и не стыд. Это была ярость. Концентрированная, острая, как лезвие. Я выжила. И теперь я знаю, что могу гореть.

****

Так началась моя новая жизнь. Моя новая, взрослая жизнь. Жизнь в плену у драконов.

Я дань.

Это слово похоже на приговор, выжженный на языке. Я повторяю его уже который день, пробую на вкус, но горечь не уходит. Дань. Плата. Вещь, которую отдают, чтобы откупиться. Наша деревня платила этот налог кровью задолго до моего рождения. Раз в месяц, когда луна наливалась золотом, забирали одну. Самую… самую ненужную, ту, которая достигла совершеннолетия. Никто не знал, что с ними там, на вершине Лунной Цитадели. Говорили, драконы жрут их живьём. Говорили, забирают в гарем. Говорили, используют как скот для своих ритуалов.

Правды не знал никто. Но платили исправно.

Моя жизнь и раньше не была мёдом. Мать я не помню. Только выцветший образ на старой иконке, которую отец сжёг в пьяном угаре, да запах полыни, который мерещится мне в самые чёрные ночи. Говорят, её сожгли. Обвинили в колдовстве, привязали к столбу и смотрели, как платье тлеет на живом теле.

— Ведьма, — кричали они.

Моя мать ведьма. А я, выходит, ведьмина дочь. Отец не простил мне этого никогда. Он пил. Сначала по праздникам, потом по понедельникам, а потом и вовсе перестал считать дни. Когда он был трезв, он просто не замечал меня. Когда пьян, замечал слишком хорошо. Я научилась чувствовать его настроение по тому, как скрипит половица у порога. Научилась сворачиваться клубком в углу, делаться маленькой, невидимой.

Потом появилась она. Мачеха. Она вошла в наш дом, окинула меня взглядом, каким меряют скотину на ярмарке, и с первого дня возненавидела так густо и плотно, что эту ненависть можно было резать ножом и есть вместо хлеба. Я была чужая. Лишняя. Напоминание о той, другой, которую отец, может быть, когда-то любил. Я знала: рано или поздно она меня отдаст.

У голоса мачехи был вес в деревне. Глава деревни слушал её, потому что она умела говорить нужные слова в нужный момент. Она указывала пальцем, и очередная девушка исчезала из общины. В тот вечер она вошла без стука. Встала в дверях, поджав губы, и я поняла всё раньше, чем она открыла рот.

— Ты пойдёшь, — сказала она. Это даже не было вопросом.

Я кивнула. И вот я здесь. Каменный мешок, который называют моими покоями. Шёлк, которого я раньше не касалась даже пальцем. Тишина, оглушающая после вечного крика в отцовском доме.

И трое тех, кому я теперь принадлежу. Каэль, он холодный, точёный, словно высеченный из самой сути гор. Риксар, его ухмылка, это опасность, электричество в воздухе. А Зейн, как молчаливая тень, от взгляда которой по коже бегут мурашки. Я не знаю, кто из них страшнее. Я не знаю, выживу ли.

Но здесь, в этой тишине, в этой новой клетке, у меня впервые за восемнадцать лет есть то, чего не было никогда. Надежда. Потому что хуже, чем было, уже не будет. По крайней мере, я так думала.

Глава 2. Игра на выживание

Я пришла в себя от боли. Она была повсюду. Глухая, пульсирующая боль между бёдер, где он разорвал меня. Острая, жгучая боль на запястьях и лодыжках, где кожа была содрана до мяса. Ноющая боль в мышцах, которые были неестественно растянуты. Я лежала не на камне. Подо мной было что-то мягкое. Шёлк. Я открыла глаза. Полог кровати из тяжёлого темно-бордового бархата. Я медленно, со стоном, повернула голову.

Комната. Не темница. Покои. Высокие стены из тёмного полированного камня. Громадное окно, через которое лился дневной свет, и за ним сияли ослепительные снежные вершины. Горы. Я была высоко. Очень высоко. На каменном полу лежали шкуры невиданных зверей, густые, чёрные. В воздухе пахло дымом, дорогим ладаном и всё той же, дикой, звериной пряностью, что висела на нем. На Каэле.

Память ударила, как кулаком под дых. Его руки. Его вес. Багровый свет под моей кожей. То горячее, что он оставил внутри. Меня затошнило. Я с трудом поднялась на локти и свесила голову с кровати. «Если что, выплесну всё на роскошный мех». Хорошо. Пусть пачкается.

Я посмотрела на своё тело. Кто-то обмыл меня. Но синяки остались. Тёмно-фиолетовые отпечатки пальцев на бёдрах и груди. Запястья были грубо перевязаны полосками чистой ткани, сквозь которую просачивалась сукровица. Я раздвинула бедра, преодолевая пронзительную боль.

Там было липко и сладковатый, чуть металлический запах смешанных жидкостей. Мой мучитель оставил свою метку. От ярости в глазах потемнело. Дверь открылась без стука. Вошла женщина. Одета просто, но чисто. Человек. В её опущенных глазах читался страх, но не ко мне. К тому, что за этими стенами. Она несла медный таз с парящей водой и простыни.

— Уходи, — хрипло сказала я. Первое слово, сказанное здесь.

Она вздрогнула, но не ушла. Поставила таз на пол, положила простыни на сундук у стены.

— Господин Каэль приказал содержать вас в чистоте и кормить, — пробормотала она, глядя в пол.

— А если я не хочу, чтобы меня содержали? — голос срывался на шёпот. — Если я хочу сгнить здесь?

Женщина впервые подняла на меня глаза. В них была не жалость. Понимание. И глубокая, животная усталость.

— Тогда они пришлют кого-то другого. Кто сделает это силой. А после… вас отдадут другим. Господину Риксару. Или в общие загоны. Лучше я.

«Общие загоны». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и грязное. Она подошла, взяла губку.

— Не трогай меня, — зарычала я.