Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 8)

—Думаю, — тихо сказал дон Фернандо, — мы можем применить снисхождение. Скажем, ограничиться церковным покаянием. Он прекрасный врач, другого такого мы не найдем. Ваша подагра, мои простуды...

— Ваша дочь, — усмехнулся архиепископ, — дон Фернандо, я, хоть и не отец, но понимаю вас. Теперь он будет ходить по струнке, следить за настроениями студентов и бегать к нам с доносами.

— Дон Диего, — вернувшись за стол, сухо сказал архиепископ, — мера вашего наказания будет определена позднее. Сейчас идите с господином вице-губернатором, мы еще встретимся.

— Я прошу, — Мендес опять заплакал, — только не надо меня пытать. Я все сказал!

— Уведите его, дон Фернандо! – велел архиепископ.

—Она здесь? — наклонился он к секретарю. Тот кивнул.

— Трибунал вызывает сеньору Эстеллу Мендес, — раздалось под сводами зала. Она встала на пороге, маленькая, хрупкая, с высоко вздернутым подбородком.

— Эстелла! – Мендес рванулся к ней.

Не обращая на него внимания, женщина прошла к столу.

—К вашим услугам, святые отцы.

—Выпейте воды, — дон Фернандо провел Мендеса в свой кабинет. Здание колониальной администрации и архиепископский дворец соединялись галереей.

Мендес опять расплакался.

—Боже, я не думал, не подозревал...

— Это вам урок на будущее, дон Диего, — вздохнул вице-губернатор, — из университета мы вас выгоним. Кто пойдет к врачу, подозреваемому в связях с еретиками и шпионаже в пользу английских собак? Тем более к тому, кого били кнутом на глазах у всего города, — дон Фернандо усмехнулся.

— После такого вам дорога только на серебряные рудники. Правда, на них быстро дохнут даже индейцы, а вы человек слабый, им не чета.

— Но что мне делать, дон Фернандо, — Мендес сцепил трясущиеся пальцы, — я не смогу, не смогу...

— Можно ограничиться только церковным покаянием, — вице-губернатор рассматривал багровый закат в окне, — пожалуй, частным. Нет нужды позорить вас перед людьми, заставляя обривать голову и надевать власяницу.

— Что мне надо сделать? – Мендес хотел встать на колени, но вице-губернатор поморщился:

—Право, дон Диего, вы мужчина, кабальеро. Сделать надо небольшую и, смею надеяться, приятную для вас вещь.

Выслушав его, Мендес горячо закивал.

—Она очень милая девушка. Для меня это огромная честь, ваша светлость.

— Я пока не вице-король Перу, — заметил дон Фернандо, — тем более, что мы скоро породнимся.

Мендес жалко, испуганно улыбнулся. Вице-губернатор холодно подумал:

—С ним хлопот ждать не стоит. Правильно сказал его высокопреосвященство, он станет по струнке ходить. Каталина будет им вертеть, как захочет.

— Однако, — дон Фернандо нахмурился, — у вас есть эта индианка и ее ребенок...

Мендес вспомнил темные, пытливые глаза Хосе, его шепот: «Папа, ты у меня самый лучший!».

Он откашлялся.

—Считайте, что их уже нет, ваша светлость.

Вице-губернатор не стал его поправлять.

—Случай ясный, — вздохнул архиепископ, глядя на женщину. Джованни хмыкнул:

—Действительно, красавица, только очень худенькая, как мальчишка. У меня в запасе неделя. Его высокопреосвященство любит формальности и здесь это первое аутодафе. За неделю я Анды сверну, а не то, что ее вызволю. Все будет хорошо.

— Донья Эстелла, вы хотите раскаяться? – мягко спросил ди Амальфи.

—Если вы отречетесь от ереси и признаете учение Святой Церкви, наказание будет менее жестоким. Вас задушат, а только потом сожгут. Подумайте.

Длинные, черные ресницы дрогнули, алые губы дернулись.

—Мне не в чем раскаиваться, святой отец.

Архиепископ повернулся к секретарю.

—Отец Альфонсо, напомните подсудимой порядок казни.

— На главной площади перед собором, — забубнил секретарь, — всю ночь будут читаться молитвы. На рассвете отслужат мессу, после чего накроют завтрак для жителей города. Вам обреют голову. Вы пройдете босиком в желтой власянице, называемой санбенито, со свечой в руках и закрытым лицом к месту казни, где светские власти зачитают приговор.

— Святая церковь никого не казнит, — добавил архиепископ, — нам противна идея кровопролития, донья Эстелла.

— Однако, — тихо сказал Джованни, — словами нашего учителя апостола Иоанна:

— Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне. Я есть лоза, а вы ветви; кто пребывает во Мне, и Я в нем, тот приносит много плода; ибо без Меня не можете делать ничего. Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают.

— Аминь, — торжественно заключил его высокопреосвященство. Перекрестившись, он велел:

—Запишите, отец Джованни. Донья Эстелла Мендес, как не раскаявшаяся, передается на милость властей, и да сжалится над ее душой Иисус, дева Мария, и все святые.

Над холмами среди грозовых туч сверкали последние лучи заката.

—Вот и осень пришла, — Эстер сидела на деревянной скамье, — хоть бы Хосе не кашлял, как в прошлом году. Он всю зиму надрывался, бедненький. Давид знает, как делать снадобье. Я записала нужные травы, теперь маленькому будет легче... — она вспомнила испуганное бледное лицо мужа в зале трибунала. Сжав руки, женщина вздохнула.

—Отец говорил, что нельзя поступать бесчестно. И в Торе сказано: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Даже такой он все равно создание Божье, по образу и подобию Его. У него семья, дети. Пусть живет, — она вздрогнула, услышав звук ключа.

— Я очень ненадолго, — Джованни уселся рядом, — во-первых, ваш муж рассказал все — и про Кальяо, и про Панаму.

— Дон Мартин, — Эстер побледнела, — в Кальяо...

— Я его предупредил, — шепнул Джованни, — вице-губернатор собирается известить панамские власти с отплывающими сейчас кораблями. До Панамы они не доберутся, так что за людей там можно не волноваться, — Эстер глубоко вздохнула.

— Пытать вас не будут, — Джованни помолчал, — я убедил вице-губернатора, что дон Диего выдал всех, и вы больше ничего не знаете. Он назначил казнь на следующую неделю, в субботу.

— Хорошо, — тихо сказала Эстер, — вы можете сделать так, чтобы я повидала Хосе, перед тем, как…

—Не будет никакого как, — сердито ответил Джованни, — завтра я уезжаю в горы, а вы читайте Священное Писание и не смейте плакать. Все будет хорошо.

Священник обернулся на пороге. Хрупкая женщина сидела под большим распятием. Он опять повторил.

—Все будет хорошо.

—Диего, — Мануэла побледнела, положив руку на живот, — что ты делаешь?

— Уходи, — Давид оглядывал игрушки Хосе, его тетради на столе и крохотную вязаную шапочку рядом.

—Почему такая маленькая, — подумал он мимолетно, — ведь Хосе вырос. Это для сына или дочки. Сейчас март. Дитя должно родиться в июне, в начале зимы.

Она заплакала, комкая передник.

—Диего, почему?

— Уходи и не возвращайся, — повторил Давид, — собирайся и чтобы до темноты тебя здесь не было. И ребенка тоже.

— Папа, — выбежав из спальни, Хосе прижался к нему, — папа, я скучал!

— Но куда нам идти? – тихо спросила Мануэла.

— Мама, не плачь, — Хосе сам горестно заплакал, — не надо, мама!

— Куда хотите, — оторвав от себя сына, не глядя на его искаженное слезами лицо, Давид опустил засов на дверь. Бросившись на кровать, он зажал уши ладонями.

— Папа! – Хосе застучал в дверь. Он стучал долго. Мальчик, всхлипывая, свернулся в комочек. Через тонкие доски доносилось его частое дыхание.