Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 46)

—Никитка у тебя спит давно. Слушай, что я говорю, а то у меня детки еще придут к батюшке заниматься.

—Ты воеводу нового видела? – Василиса размешивала мед.

—Он в избе у Ермака Тимофеевича поселился. Говорят, что перестраивать ее зачнут, мало места ему. Острог возводят, Григорий Никитич цепи кует. Стрельцов сколько приехало, на улице из-за них не пройти.

—Сие не воевода, а брат его всего лишь, — кисло ответила Федосья, — а воевода сейчас с Волком новую крепостцу ставит, Тобольск будет называться. Великим Постом обещались здесь быть, а может, и позже.

— Скучаешь? – Василиса положила руку на тонкие пальцы подруги.

— Скучаю, — Федосья тряхнула укрытой платком головой, — ничего, батюшка скоро приедет, порыбачим, на оленях поездим. Ты, небось, забыла, как нартами править? — она подтолкнула Василису.

— Ничего я не забыла, — девушка покачала колыбель, — но женских нарт нет, а твой отец на свои нарты не пустит.

— У тебя и кровей еще нет, — заметила Федосья.

— У тебя же есть, — взглянула на нее младшая девушка. Федосья ничего не ответила.

В маленькой горнице жарко натопили. Федосья рассказывала детям сказку по-русски, объясняя на остяцком языке незнакомые слова.

—Пришел Ермак на земли сибирские, — таинственно сказала она, — и стал здесь жить, с полгода, год, а может быть и два. Узнал Ермак, что есть где-то в лесах остяцкий князь с большой силой. Мало-помалу Ермак нашел вотчину остяцкого князя, Тайбохтой его звали. Подружился Ермак с князем. Стали они жить и есть вместе. И ночи и дня не проведут друг без друга. Однажды за трапезой, за дружеской беседой Ермак Тимофеевич и сказал:

— Есть у меня один разговор, Тайбохтой — не знаю, понравится тебе или нет. Ежели понравится – дак рассудим, не придется тебе по душе – дак отклоним.

— Я все думаю: сидим мы в темных лесах, ничего не знаем, а ведь есть царь — хозяин земли русской. Нет должно на Руси быть людям, живущим помимо воли царя. Вот тебе, князь, мой совет: надо остякам, кто хочет, принять веру русскую.

— И приняли? – спросил кто-то из детей.

— Кто хотел, дак принял, — улыбнулась Федосья, — вы крещеные, и родители ваши тако же. Однако ж князь Тайбохтой не захотел, и другие тоже. Ермак его и не неволил. Заключили они договор на веки вечные, что остяки будут под рукой царской, воевать за царя будут, ясак приносить, а с верой дело каждого человека, пусть сам решает.

— Правда, что Ермак погибнув, птицей обернулся и парит сейчас над землей? – мальчик сощурил темные глаза. —Мне отец говорил, что следит атаман с небес, и ежели кого обижают, дак он спускается и обидчика наказывает»

— Да, — крикнул кто-то из детей, — а ты меня в снег толкнул на дворе. Атаман Ермак прилетит, и плохо тебе будет.

— Обижать никого не след, — отозвалась Федосья, — Иисус нам заповедовал любить друг друга. Ермак Тимофеевич, — она перекрестилась, — в обители небесной пребывает с праведниками, и нам надо за душу его молиться.

Яков Чулков, прислонившись к двери большой горницы, усмехнулся.

—Забавные сказочки сия инородка рассказывает.

— Сие не инородка, — обернулся Григорий Никитич, ладящий для батюшки скамью, — а Федосья Петровна Волк, жена Михайло Даниловича, на Тоболе тебя встречавшего.

— Жена, — протянул Чулков, — здесь таких жен полная крепостца. Сегодня одна, завтра другая.

Распрямившись во весь рост, Гриша презрительно оглядев юношу.

—Сие жены венчанные, православные христианки, — холодно сказал он, — руки свои к ним не тяни.

— Ты мне не тыкай, холоп, — Чулков покраснел, — я воевода сибирский!

— Не ты, а брат твой старший, — поправил его Гриша, — а я отродясь холопом не был. Я человек свободный, исконный насельник сибирский, Григорий сын Никитин, по прозванию Меншик. Как хочу, дак и разговариваю с тобой.

— Не зарывался бы ты, кузнец, — угрожающе сказал Чулков.

Завернув инструмент в оленью шкуру, взяв у печки кочергу, Гриша завязал ее узлом.

— Сие я сам решу, Яков Иванович, что мне делать, а что нет, — бросив кочергу под ноги Чулкову, Григорий Никитич хлопнул дверью горницы.

Волк полюбовался своей работой. Банька вышла на славу, почти как та, что ставил он для себя. Проведя ладонью по свежим, остро пахнущим деревом стенам, Михайло услышал голос Данилы Чулкова.

— Веников нет, Михайло Данилович, а что за баня без веника? – воевода повел носом.

— Помыться надо. Чистый Понедельник скоро, как грязным в Пост Великий быть?

— Можно в Тюмень гонца отправить, Данило Иванович, — хмыкнул Волк, — здесь дня четыре, али пять пути, не боле. Наших ребят пошлю, они дорогу хорошо знают, не потеряются. У хозяйки моей с лета тех веников уйма заготовлена, в сенях лежат.

— За одним-то веником человека не след гонять, — неуверенно сказал Чулков, — мороз какой стоит. Вчера ночью круги коло месяца играли. Похолодает еще. Хотя куда, казалось бы?

— Есть куда, — уверил его Волк,— однако ж окромя веников, нам много чего надо еще. Я записал, — он потянул из кармана полушубка лист бумаги, — Чулков опешил.

—Ты грамотный, что ли? – удивленно спросил воевода.

—Не сильно, — Волк покраснел, — однако читать и писать умею. Я с батюшкой нашим занимался, и хозяйка моя подмогла.

— Где ты грамотную женку себе нашел? – улыбнулся Чулков, когда они стояли у большой, свежесрубленной воеводской избы.

— Московская, как и я, — коротко ответил Михайло, — вот еще что, Данило Иванович. Плотник я неплохой, вы сами видели, печь могу сложить, а по кузнечному делу я не мастак. В Тюмени Григорий Никитич, сосед мой, и друг лучший, того сюда звать надо, чтобы помог нам.

— С гонцом и позовем, — приговорил Данило Иванович, — пойдем, Михайло Данилович, за трапезу. Мы оба вдовцы соломенные, вместе веселее.

— Когда хозяйка ваша приезжает? – Михайло устроился за большим, пахнущим смолой столом, — Чулков разлил водку.

—На сносях была, как мы отправлялись. Не стал я ее зимой сам-четверт через Большой Камень тащить. Летом следующим приедет, тогда и на дитя новое посмотрю, а то не знаю, сын народился, али дочка. Трое сыновей есть, теперь можно и девку. Здесь женихов много ходит, — воевода разгрыз крепкими зубами оленью кость.

—У тебя-то дети есть?

— Да я опосля Троицы повенчался только, — расхохотался Волк, — куда там!

— Все равно, — серьезно заметил Чулков, облизывая пальцы, — воинов много понадобится, бабам без передыху рожать придется.

—Сначала баб привезите, — Михайло потянулся за куском свежевыпеченного хлеба, — муку захватили, а о женах не подумали.

— Как говорили с боярами на Москве, — добавил Чулков, — дак кто-то и молвил:

—Из Разбойного приказа мужиков забрали, а баб надо по срамным домам искать. Славные пары получатся.

— Что было, Данило Иванович, то прошло, — угрюмо сказал Волк, — мы теперь люди честные, и не вернется сие более.

— Я приказал в Тюмени и в Тобольске, — Чулков обвел рукой стол, — остроги возводить. Пригодятся, Михайло, поверь слову моему. Не было еще такого татя, чтобы ремесло свое бросил.

— Ермак Тимофеевич судил нас по тем делам, что мы здесь делали, — помолчал Волк, — а не по тому, чем мы на Москве занимались.

— Ермак Тимофеевич, — Чулков перекрестился, — упокой Господи душу его, людям доверял сверх меры. Я судить по-другому буду, — воевода сцепил пальцы, — однако и вы такие нужны. Не сыновей же хороших семей боярских под сабли да стрелы татарские отправлять! Пусть лучше холопская кровь льется.

— Да, — угрюмо сказал Волк, — ваша правда, Данило Иванович, — налив себе в оловянную кружку водки, Михайло выпил единым залпом.

Над Турой стояло высокое морозное солнце. Прорубь, где брали воду для крепостцы, казалась черным зеркалом. Расстелив на льду холсты, Федосья колотила их вальком. Аграфена Ивановна, стиравшая рядом с ней, прошептала что-то девушке на ухо.

— Ты не балуй, — строго сказала Федосья, — муж твой в отъезде, дак нечего по улицам бегать. Вместо того, чтобы хозяйством заниматься, стоите цельными днями супротив избы воеводской и языками молотите. Мороз какой на улице, а вам все нипочем. Думаете, у москвичей там медом намазано?

Выронив валек, девушка ахнула.

— Не намазано, поверь мне, — ядовито добавила Федосья Петровна, — и ведь не девки какие, чтобы ветер в голове был, жены венчанные. Стыд берет.

— Яков Иванович красивый, — мечтательно проговорила Аграфена.

— У тебя свой мужик есть, на него и смотри, — сухо заметила Федосья, собирая белье.

Большую горницу воеводской избы жарко натопили. Дружинники расставляли крепкие лавки.

—Сюда шкуры кладите, — распорядился Яков Чулков, — и побольше, холодно у вас, — юноша поежился.

— Сие разве холод, — рассмеялся кто-то из парней, — сие, ваша милость, пощипывает чуток. Ночью настоящий мороз ударит.

— Ночью тепло, — ответили ему, — ночью жена под боком, — парни расхохотались.

— С водкой теплее, — Чулков открыл флягу, — садитесь, выпьем по чарочке.

— Я смотрю, — заметил юноша, разливая водку, — у вас и девок нет. Как живете-то? Скучно ведь.