Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 48)

—И ты прямо нож достала? – узкие глаза Василисы, казалось, распахнулись во все лицо.

— Ты только не говори никому, — Федосья поджала губы, покачивая колыбель Никитки, — высыпаетесь-то вы с ним? — Василиса перегрызла крепкими зубами нитку.

—Григорий Никитич так спит, что из пищали пали над ухом, не поднимется, а я днем ложусь. Никитка сонный такой, завалимся с ним на лавку, только к ужину и встаем.

— Правильно, — Федосья зевнула, — я что-то тоже без Волка сплю плохо, скорей бы вернулся.

— Ты ему скажешь про брата воеводы? — Василиса испытующе посмотрела на подругу.

— Да зачем? – Федосья пожала плечами.

—Волк хоша на вид и спокойный, а человека ему убить легче легкого. Сие наместник, не хочу я, чтобы муж мой на плаху ложился. Яков теперь меня за версту обходит, испугался, видно, — девушка усмехнулась.

— Федосья, — после долгого молчания начала Василиса, — а правду говорят про тебя и Кучума, что мол... – она, смешавшись, не закончила.

— Правду, — спокойно ответила Федосья, — и про визиря Карачу тако же. Еще один человек был в степях, но с ним все по-другому случилось, — вспомнив Кутугая, она почувствовала щемящую боль в сердце.

— И Волк знает? – ахнула Василиса.

— Конечно, — Федосья поцеловала подругу в щеку, — я б с ним не повенчалась, сего не рассказав.

— Смелая ты, — вздохнула Василиса, — я б не смогла так, умерла бы от стыда.

— От сего из баб не помирал никто еще, — ответила Федосья, — встанешь и дальше идешь. Сие бабе не позор, коли ее силой берут, али вынуждают. Позор с мужиком не по любви ложиться, а ради золота, али почестей.

— Бывают разве бабы такие? — удивилась Василиса.

— Разные люди на свете есть, — кисло ответила Федосья, — сходи к избе воеводской, посмотри, как там некоторые задом перед москвичами крутят, дак и поймешь, — Никитка заплакал, жадно открывая рот.

— Сейчас матушка грудь даст, — Федосья нежно вынула крестника из колыбели, — ты у нас большой парень, тебе молока много надо, — Василиса прижалась щекой к руке подруги.

—Хорошо, что мы с тобой спознались,ты мне как сестра теперь.

— Да и ты мне, — Федосья шепнула Василисе: — И счастливая же ты, подруженька.

—Дак ты тоже, — удивленно сказала девушка.

—Буду еще более, — загадочно ответила Федосья.

Выйдя из ворот Тобольского острога, Данило Иванович поежился. Свистела пурга, над заснеженным холмом простиралось мрачное небо.

—Как погода поменялась-то, — хмыкнул воевода, — за две сажени не видно ничего. Однако гонец из местных будет, дорогу знает, не собьется.

Возводимые из толстых бревен стены крепостцы пустовали, дружина вечеряла. Воевода взглянул на скованный льдом Тобол.

— Туда он пошел, — вспомнил Чулков, — утром он говорил, что под холмом мы рыбу всю распугали, надо дальше прорубь делать, — воевода спустился, скользя, по склону. Его богатая шуба скрылась в злом вихре снега.

Рядом с Василием валялась гора заледеневшей рыбы. Парень вздохнул:

— Будь со мной Груня, она бы все уложила на нарты, и оглянуться бы не успели. Я еще Бог знает, сколь провожусь, а потом в крепостцу их тащить. Посижу еще немножко, клюет хорошо, — он обернулся к заброшенному удилищу.

Парня кто-то сильно толкнул в спину. Нелепо взмахнув руками, Василий полетел в ледяную воду. Дыхание сразу перехватило. Замолотив ногами, парень попытался добраться до края проруби.

—Ухвачусь, вылезу, и добегу до ворот, — задыхался он, — там печка, водкой разотрут, все хорошо будет.

Толстый стеганый армяк, пропитавшись водой, тянул его в черную пропасть. Уцепившись онемевшими пальцами за край проруби, Вася охнул. На его руку опустился сафьяновый сапог на меху. Лицо воеводы тонуло в пурге. Чулков оттолкнул юношу на середину воды.

—Пущай кричит. Ветер так завывает, что ничего не слышно.

Он подождал, пока посиневшие губы не прекратят хватать воздух. Тело закачалось на воде, Чулков пошел прочь. Его следы заметал снег. Труп медленно вертелся под ветром. Широко открытые, мертвые глаза подернулись коркой льда.

—Не спасти его никак было? – Чулков озабоченно посмотрел на застывшее тело утопленника, лежавшее на половицах пустого амбара.

—Вечная память рабу божьему Василию, — он перекрестился.

— Да как спасти, — ответил кто-то из дружинников, — когда спохватились, что он не вернулся, почти полночь была, — воевода распорядился:

—Отныне никто один на охоту, али рыбалку не ходит, а только с товарищем, чтобы такого не случилось более.

— Батюшку, наверное, привезти надо, — спросили у Чулкова, — из Тюмени.

— У батюшки дел много, сами похороним, — отозвался воевода, — однако вдову его привезите, пусть мужа в последний путь проводит. И того кузнеца, как его…

— Григория Никитича, — спокойно сказал Волк, рассматривая руки умершего.

— Да, именно. Его тоже, кузницу надо ставить. За работу, — подогнал Данило Иванович дружину, — вдова приедет, дак похоронами и займемся.

— Выбраться он хотел, вона следы на пальцах, — указал Волк, — умел бы плавать, не потонул бы.

— Да, — ответил Данило Иванович. Взглянув в голубые, внимательные глаза Михайлы, воевода вышел из амбара.

—Даже и блинов не сделаешь, — Федосья вытащила из печи противень с пирогами, — эти еще кое-как удаются, а для блинов масло нужно. Где ж его без коров взять? А что за Масленица без блинов?

— Икры зато вдосталь, — Аграфена потянулась ложкой к горшку.

— Икры здесь, хоша всю крепостцу засыпь, — Федосья оделила подружек пирогами с рыбой, — но надо, чтобы коровок нам пригнали, а то, — девушка кивнула на Никитку, — вырастет он и даже молочка не похлебает.

— Оленьего молока можно, — Василиса попробовала пирог, — а что ты туда кладешь, они у тебя вкусные такие? — удивилась девушка.

— Летом я медвежий лук собрала, — объяснила Федосья, — и заквасила его. В амбаре цельный бочонок стоит. Если с обозом еще семян привезли, по весне можно огороды закладывать.

— Что сие — огород? — спросила Аграфена.

— В нем капусту сажают, лук, чеснок — Федосья загибала пальцы, — огурцы тако же. Огурцы солить можно, капусту квасить. Без огорода в Пост Великий опять на одном хлебе сидеть будем.

— У нас кроме ягод и лука медвежьего и не растет ничего, — грустно сказала Аграфена, — я хлеб только здесь попробовала.

— Завтра в церковь пойду, — заметила Василиса, — может, и батюшка с матушкой приедут. Как они после родов Никитку видели, дак с тех пор и не навещали нас, кочуют.

— Хоша бы Вася скорее вернулся, — вздохнула Аграфена, — без него скучно, готовить не хочется, не для кого. Сидишь в чистой избе, и думаешь, как он там? Кто ему обедать подаст, кто одежу починит?

— Василисе хорошо, — усмехнулась Федосья, — рядом муж и сын, есть чем заняться. Ты, Груня, ежели хочешь, ко мне ходи. У батюшки не всегда время есть, а я тебя и читать, и писать обучу.

— Что травник твой? — Василиса дала дитяти грудь.

— Пишу, — отозвалась Федосья, — работы много. Травы здесь не те, что на Москве. Мне рассказали кое-что, когда я с батюшкой кочевала, но надо все попробовать, настои сварить, сие дело небыстрое.

— Как покормишь его, — кивнула Аграфена на ребенка, — пойдем на реку, посмотрим, ино чучело сегодня делать зачали заради Масленицы.

— Только приберем все сначала, — строго сказала Федосья, — а то тесто творили и все горшки выпачкали.

Яков Чулков внимательно посмотрел на Григория Никитича.

— В Тобольской крепостце тебя ждут, кузнец. Им все поставить надо, людей обучить. Здесь есть, кому заменить тебя?

—Есть, — неохотно ответил Гриша, смотря мимо наместника в красный угол, где горела лампадка перед иконами, — не мастера еще, но на недолгое время сгодятся.

— Ты в Тобольске до Пасхи пробудешь, — зевнул Яков Иванович, — когда брат мой сюда поедет ясак принимать, дак и ты с ним вернешься.

— Не хотелось бы от семьи надолго уезжать, — вздохнул Гриша, — сыну моему и трех месяцев не исполнилось. Он опосля Крещения народился.

— Не одного же ты его оставляешь, — поднял бровь юноша, — с ним и с женой твоей ничего не случится, а весной вы увидитесь. Скажи спасибо, что ты в крепостце сидишь, с отрядами не ходишь.

Григорий Никитич было хотел ответить, но промолчал.

—Возок готов, — наместник поиграл перстнем на холеном пальце, — что брат мой приказал им привезти, погружено. Давай, собирайся, на закате поедете.

— Аграфене-то Ивановне мне сказать, — осторожно спросил Гриша, — али вы сами?