Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 47)

— Дак сие сейчас, — оживился дружинник напротив, — а по весне, опосля Пасхи, как ясак начнут привозить, весело станет. Остяки семьями приезжают, мы костры жжем, из луков стреляем. В сие время и знакомятся, а после Покрова и свадьбы играют.

— Федосья Петровна тоже кровей остяцких? – спросил Чулков.

— Да, — подали голос сзади, — батюшка ее князь ихний, Тайбохтой прозывается.

—Вот про кого она сказочку рассказывала, — улыбнулся Чулков, — отсюда она, с Туры, али с Тобола?

— С Москвы она, — объяснили ему, — муж ее покойный атаманом у Ермака был. Потом его убили, а Федосью Петровну в плен увели, в Кучума лагерь.

— Вот как? — Яков поднял бровь и налил парням еще. —Что ж она там делала?

— Известное дело что, — сочно ответили ему, — и под ханом полежала,и под визирем его Карачей, и под кем еще не валялась. Говорят, и дитя нагуляла, да померло оно.

— Точно, — кто-то расхохотался, — сладкая жизнь там у нее была, знай ноги раздвигай. Потом она с остяками болталась, дак и там времени не теряла.

— Опосля сего она и замуж вышла, не побрезговали ей? – поинтересовался Чулков.

— Я бы побрезговал, я истоптанные дороги не люблю, — ответил парень напротив, — а Волку все равно. Он на Москве к девкам срамным привык, дак и здесь оную нашел!

Яков Иванович только тонко улыбнулся.

Вытерев пот со лба, Федосья не заметила, как скрипнула дверь. Подоткнув подол выше, девушка вылила на доски горшок дымящейся воды. Опустившись на колени, она стала скрести половицы своим ножом.

— Хозяйничаешь? — раздался ленивый голос с порога. Оправив сарафан, девушка быстро обмотала косы платком.

— Чисто у тебя, — Яков Иванович оценивающе посмотрел на нее. Парень хмыкнул:

—Баба не молода, однако ноги хороши. Да и лицом пригожа, сгодится.

— Ты, говорят, вдовеешь, Федосья Петровна? — он прошагал грязными сапогами по влажному полу. Опустившись на лавку, Чулков недовольно добавил:

—Подтирай, что встала.

— Сами наследили, сами и подотрете, — Федосья бросила ему тряпку, — и я не вдовею, у меня муж есть.

— Это пока еще, — заметил Яков, — ибо все в руке Божьей, как Писание нас учит. Будь ты грамотна, дак почитала бы.

— Да уж читала, — Федосья убрала в сундук высохшие на морозе, аккуратно сложенные холсты.

— Ишь какая, — протянул Яков, — чего ж ты гостя не привечаешь? Не по-людски сие, Федосья Петровна, не по-христиански.

— Невместно мне, коль мужа в крепостце нет, — пожала плечами девушка, — вернется Михайло Данилович и милости просим за наш стол. Ранее никак. Не обессудьте, Яков Иванович, иначе языками болтать зачнут.

—Федосья Петровна, — отмахнулся Чулков, — про твою жизнь сладкую в Кучумовой юрте вся Сибирь знает. Пущай болтают, тебе не впервой, — Яков протянул ей простенькое колечко.

— Подарение тебе, — юноша выпятил губу, — я, как и муж твой, срамных девок люблю, мы с ним задружимся.

Изба огласилась хлестким звуком пощечины. Чулков схватился за покрасневшую щеку. Федосья бросила на пол кольцо.

—Покажу вам кое-что.

Тяжелая крышка деревянного ларя приподнялась. Федосья окунула руки в блистающую гору драгоценных камней и золотых слитков.

—Сие муж мой с Большого Камня, да с южных гор принес. Убирайтесь из моей избы подобру-поздорову, Яков Иванович, — парень схватил ее за руку и Федосья побледнела.

— Я наместник воеводы сибирского в Тюмени, поняла? – свистящим шепотом сказал Чулков.

—Сама знаешь, что Кучум жив еще. Я скажу, что он тебя сюда послал, дабы ты ворота крепостцы его отрядам открыла. Кому мой брат поверит — мне или тебе, что в наложницах у хана отиралась? Данило Иванович и тебе голову отрубит, и мужу твоему. Не ломайся! — Чулков вывернул ей руку.

— Пусти, — Федосья медленно расстегнула сарафан.

— Так бы сразу, — довольно сказал Чулков, подталкивая ее к лавке. Яков Иванович, замерев, посмотрел вниз.

— Руки убери, — спокойно сказала Федосья, надавив ножом посильнее, — у меня полы чистые. Ты мне и так наследил, неохота кровь твою с них смывать.

Юноша отступил, еще чувствуя смертельный холод клинка внизу живота. Федосья, принюхавшись, рассмеялась:

—Ты штаны промочил, смельчак. Иди отсюда, а то другое с тобой приключится, дак не отстираешь их потом.

Взглянул в ее морской зелени, раскосые глаза, выматерившись, Яков хлопнул дверью. Федосья

только сейчас ощутила боль в пальцах, крепко сжимавших рукоятку ножа. Руки еще дрожали.

—Пошел он к черту, — Федосья принялась вытирать грязные следы от сапог.

—Поднимай, — крикнул сверху Волк. Бревно, поддерживаемое веревками, поплыло вверх.

— Давай, Василий, — кивнул Михайло напарнику, — мы с вышкой возимся с той недели, надо пищали ставить, — он посмотрел вокруг.

—Красиво здесь, — признал Волк, — почти как у нас в Тюмени, — Василий обтесывал бревно.

— Все равно, — вздохнул юноша, — домой хочется. Ты на Троицу повенчался, а я после Покрова. Три месяца с Аграфеной всего и прожил, и теперь до весны ее не увижу, — Волк взялся за топор.

— Такая в Сибири, судьба у нас, Василий. Сию крепостцу возведем, потом далее на восток отправимся, а хозяйки ждать будут. Может случиться, что и не вернется кто. К сему тоже надо готовым быть, — напарник только с тоской посмотрел в сторону Тюмени.

В трапезной вкусно пахло щами.

— Квашеной капусты с полсотни бочек привезли, — Данило Иванович взялся за ложку, — до весны хватит, а там свои огороды заведем. Земля хорошая здесь?

— Рожь сам-шест взошла, — Волк хлебал из общего горшка, — однако то лето жаркое было, и дожди как по заказу лили, не много и не мало. Посмотрим, что с погодой случится. Остяки говорят, что здесь и опосля Троицы заморозки бывают.

— У тюменских, что здесь остались, получается, двое женатых всего? Ты Михайло, да ты Василий, остальные холостыми гуляют? — усмехнулся воевода.

— Сейчас остяков пойди найди, — присвистнул Василий, — Груни моей семья откочевала на север. Мы по весне встречаемся, да по осени, когда они ясак привозят, а кто возле крепостцы живет, дак у тех дети малые, невест долго ждать придется.

— Вот оно как, — задумчиво сказал воевода, принимая ломоть хлеба с пареной рыбой.

—А что, — вдруг спросил Данила Иванович, — здесь рек много, плавать все умеют в дружине?

— Учил я их, — кисло сказал Волк, — летом тем. Не даются. Василий ярославский. Казалось бы, Волга под боком, а воды все равно боится.

— Зато Михайло Данилович у нас плавает так, что любому завидно, и ныряет на две сажени, — подтолкнул его младший парень.

— Откуда ты научился-то, Волк? – поинтересовался воевода.

—Слушайте, — Волк откусил белыми зубами большой ломоть хлеба.

—Батюшке моему голову отрубили, как мне семь лет было, а матушка померла, когда мне двенадцать исполнилось. Матушка моя, Авдотья Михайловна, знатная воровка была, тако же и меня с малолетства на рынки брала. Как батюшку казнили, она честной вдовицей осталась, никого до себя не допустила. Окромя краж она по кабакам с торговцами знакомилась. Матушка красивая была, — Волк нежно улыбнулся, — высокая, статная, косы белокурые в руку толщиной, до пояса. Спознается с кем-то, у кого киса тугая, и зовет к себе на чарочку, а там дорога известная. Обухом по голове и в реку.

— Что ж, — воевода закашлялся, — это она их обухом по голове, али кто?

— Я, — спокойно ответил Волк, подняв голубые глаза. Откинув со лба кудри, он вздохнул.

—Пила матушка, врать не буду. Пьяной в сугробе замерзла. Остался я один, взрослый парень уже был. Дружок мой пришел, Сенька Косой, ему потом в драке на Яузе голову проломили. Косой со стругов купеческих воровал по ночам. Подплывет, взберется на палубу и давай все подчистую выносить. Вася говорит, что я хорошо плаваю, дак вы Сеньки не видели. Он под водой столько мог продержаться, что и мне такое не под силу. Стал я с ним в доле работать, а зимой кошельки резал. Потом разбоем я занялся, батюшкиной дорогой пошел, упокой Господи его душу, — Волк перекрестился.

—Вот и поели, молитву читают.

— Да, — только и сказал Чулков, внимательно глядя на Волка, — тебе, Михайло Данилович, пальца в рот не клади.

—Я коренной вор московский, Данило Иванович, — легко улыбнулся парень, — батюшка говорил, что со времен государя Ивана Калиты семья наша сим промыслом славна. Нет, не клади, — наклонив голову, Волк зашептал молитву.

На потолке воеводской избы еще висели капли смолы. Данило Иванович вытянулся на лавке, закинув руки за голову.

—Пока здесь чисто, — он оглядел горницу, — но все равно, без бабы долго не проживешь. С девкой заводиться не хочется, да еще дождись сих остяков. Господь один знает, где их носит. До Пасхи все грязью зарастет. Борис Федорович Годунов, отправляя нас, строго наказывал, дабы мы никого не насильничали, мирно жили.

—Вот и будем мирно, — он усмехнулся, — а Марья моя, как приедет, ежели скажет что, дак плети отведает. Впрочем, она молчать будет, привычная, — воевода недовольно поворочался под богатым меховым одеялом.

—Нет, надо подхозяйку завести, — решил он, — Волка трогать не буду, ему человека убить, что сбитня выпить. Василий самое то. Он хвалился, что жена у него семнадцати лет, и красивая. До отъезда гонца все обделаю, как надо — помолившись своему святому заступнику, пророку Даниилу, воевода спокойно заснул.