Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 45)

— В сундуке, — указала Василиса, — те, что мы опосля Успения ткали, — девушка потянулась за рубашкой.

Починить надо, с вчера лежит.

Подняв Василису с лавки. Федосья расстелила грубый, крапивного полотна холст.

—Ничего, — сказала старшая девушка, — следующей весной лен посеем, а Волк обещался овец с юга пригнать, с шерстью будем, — подоткнув подол, она терла пол дресвой. Окунув руки в горячую воду, Федосья велела:

—Дай глянуть-то.

— Боюсь, — пожаловалась Василиса, — матушка к Ыленте-Коте ходила, да и ты тоже. Вдруг случится что.

—Ты помолись Богородице, — сердито сказала Федосья, — муж твой батюшку попросил, царские врата раскрыли, я у сундуков все крышки подняла, все хорошо будет.

Опустив красивую, с расплетенными темными косами, голову, Василиса зашептала молитву. Дверь из сеней приоткрылась, впустив порыв пурги.

Аграфена Ивановна всунулась в горницу.

—Может, помочь чем?

Федосья смешливо глянула на девушку.

—Иди, сами справимся, уже скоро.

— Дай Господь, — Аграфена перекрестилась, сверкнув темными глазами. —Зовите, ежели что, я рядом.

— Сейчас родишь, — улыбнулась Федосья. Василиса сползла с лавки, Федосья обернула руки холстом.

—Волосы-то русые, а глаза твои, раскосые, — Василиса застонала: — Парень али девка?

— Родишь, дак узнаешь, — старшая девушка нежно потянула дитя к себе. Выскользнув на свет, мальчик требовательно закричал.

— Парень! – улыбнулась Федосья. Разлепив темные, материнские глаза, младенец звонко заплакал.

—Громкий ты мой, — протянув руки, Василиса устроила дитя у груди.

— Дай в шкуру его заверну, прохладно здесь, — захлопотала Федосья.

— Он сибиряк, — Василиса полюбовалась сыном, — морозов не боится.

Григорий Никитич, волоча нарты с набитой птицей, подошел к воротам крепостцы. На вышке в свете затухающего дня горел костер. Дозорные грелись. Сверху смешливо спросили:

—Когда ведро-то ставишь, Гриша?

— За парня два надо! – возразил кто-то, — Григорий Никитич велел: —Открывайте быстро!

В горнице пахло пирогами. Василиса, хлопотавшая над столом, обернулась на скрип двери. Гриша стоял на пороге, опустив большие, красные от мороза руки.

—Сын, — нежно сказала девушка, вдыхая морозный воздух, что зашел с ним в избу, — сын у нас, Гриша, — ее смуглые щеки зарумянились и Григорий Никитич крепко прижал жену к себе.

Василиса рассмеялась.

—Пойдем, посмотришь на Никиту Григорьевича.

Мальчик спал в колыбели из оленьей шкуры, привешенной к очепу. Гриша, едва дыша, протянул руку. Широко зевнув, мальчик требовательно закричал.

—Ты садись, — сказал Григорий Никитич торопливо, — садись, счастье мое, я тебе его дам.

— Не уронишь? – девушка нахмурила брови, расстегивая рубашку.

— Не уроню, — твердо ответил муж, вынимая мальчика, — никогда не уроню.

Василиса приложила сына к груди. Гриша, устроившись рядом, обнял ее.

—И как мне тебя благодарить-то?

— Как внуков от него дождемся, — Никитка лежал русой головой на ее смуглой, тонкой руке, — дак и поблагодаришь.

— Может, заблудились где? – озабоченно сказал дружинник, вглядываясь в белую хмарь перед ними. —Ветер, пурга который день. А, Волк?

— Да что плутать-то, — Волк придерживал коня, — матка у них есть, по Тоболу на север дорога прямая, а мимо нас они не пройдут.

Михайло приподнялся в стременах, разглядывая лед на реке.

—Поедем навстречу новому воеводе-то.

Обоз растянулся на несколько верст. Подъехав к его голове, дружинники остановились в отдалении.

— Кто сие? – услышали они резкий голос.

— Михайло Волк и дружина из острога Тюменского, — крикнул Волк. Двое на хороших конях подъехали к ним. Высокий, мощный боярин протянул руку.

—Данило Чулков, новый воевода сибирский, с подарками от царя Федора Иоанновича к вам. Сие младший брат мой, Яков.

Красивый юноша с короткой, на польский манер бородкой, надменно взглянул на дружинников. Волк поклонился.

—Добро пожаловать на новые земли наши, воевода.

Данило Чулков погрел руки над костром.

—Мы с тобой и людьми, Волк, здесь останемся, крепостцу новую закладывать, Тобольск. Брат мой с обозом к вам в острог отправится. Думаю, до весны мы закончим, и тогда все к вам съездим.

— Провожатых Якову Ивановичу тогда надо, — ответил Волк, — остяки мирные, все под нашей рукой и ясак нам платят. Бояться здесь некого, однако у нас в Сибири зимы суровые. Ежели заплутаешь, дак и замерзнуть можно.

— Дай ему с десяток человек, — велел Данило Иванович, — пищали у них есть. Волки не балуют у вас?

— Да зачем им? – ухмыльнулся Михайло. —В лесах столько зверья, что на всю жизнь хватит, и даже дальше.

— Вот славно, — Чулков начертил саблей линии на снегу, — давай тогда подумаем, Михайло Данилович, где стены у Тобольска лучше ставить.

Подогнав оленей, Тайбохтой полюбовался высоким солнечным небом.

—Хорошо, что я на восток сходил, — хмыкнул вождь, — люди там сказали, что земля и дальше простирается, на восход солнца. С Ланки и мужем ее новым повидаюсь, и туда отправлюсь, — устроившись на боку, он разглядывал заснеженную равнину.

—Мне пятидесяти еще нет. Может и встречу кого-то, что по душе мне придется, да и я ей. Такой как Локка, не найти, но и я тогда моложе был. Двадцать пять мне исполнилось, когда Ланки родилась, — олени бежали резво, Тайбохтой улыбнулся:

—Переходов семь осталось, или десять, если охотиться буду. Поохотиться надо, не с пустыми же руками в гости приезжать, но если буран поднимется, дак я могу и задержаться.

Вокруг играл серебром нетронутый снег, на горизонте чернела полоска леса. Закинув руки за голову, вождь запел, сначала тихо, а потом и громче.

Федосья вынула ребенка из колыбели.

—Чем ты его кормишь, что он здоровяк такой? Чуть больше месяца, как родила, а Никитка у тебя ровно трехмесячный, — Василиса смешливо ответила:

—Дак Григорий Никитич высокий какой, то в него. Молока у меня хоша залейся, спасибо травам твоим. У тебя с Волком дети тоже высокие будут. Он как бы не десяти вершков роста, как Григорий Никитич, а в тебе сколько?

— Чуть поболе семи, — ответила Федосья, — я в батюшку своего пошла, ты его видела. Матушка моя, — девушка улыбнулась, — едва до трех дотягивает, маленькая она, ровно ты.

— Не понесла ты еще? – Василиса гладя сына по голове, что-то воркуя.

— На все воля Божия, — сердито ответила Федосья. Девушка расставляла на столе горшки и туески.

—Как заснет Никитка, дак я тебя сбитень научу варить. Ягоды я тоже принесла, из них тоже питье можно делать.

— Ежели какая женщина неплодная, — задумчиво заметила Василиса, — муж может младшую жену взять. У сродственников наших так случилось. Если ты старшая жена, то ты в чуме хозяйка, даже если у тебя детей нет. Младшая жена рожает, рыбачит, готовит, а ты вышиваешь и с мужем спишь, — младшая девушка рассмеялась.

— Христиане сие не делают, — Федосья приостановилась с ложкой, вспомнив беломраморные покои, где жили они с матушкой, соленый ветер с Золотого Рога, и как наставник играл с ней в шахматы.

—Я заговорю по-турецки, если там окажусь, — смешливо поняла девушка, — да и по-персидски тоже, хоша я его и не доучила. Господи, да об чем я, какой Стамбул! – она ворчливо сказала: