Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 44)

— Погоди, — Федосья потянула его к себе, — я тоже хочу попробовать.

— Еще не напробовалась? – на ее вишневых губах блестели капельки пота. — Никогда не напробуюсь.

Он застонал.

—Да и я тоже.

Ополоснув полок и стены, он постоял на заваленном сугробами дворе в одной рубахе, хотя мороз был крепкий. Взглянув на закат, Волк потянулся.

—Хорошо!

— Гриша! – крикнул он, услышав из-за забора звук топора. —Как хозяйка-то твоя?

— Вроде ничего, с Божьей помощью, — Григорий Никитич улыбнулся. — Боится, что мать ее не поспеет, бураны какую неделю. Страшно, все же дитя первое.

— Ты и рад, небось, — Волк шутливо подтолкнул друга, — первый сибиряк коренной будет!

— Может, то дочка, — озабоченно сказал Гриша, — мне, правда, разницы нет, только б дитя было крепкое, и с Василисой все хорошо было бы.

— Дочка тоже славно, — Волк, зевнув, перекрестив рот, — поедим и спать. Завтра подниматься до рассвета, на Тобол идти, воеводу встречать нового.

— Жили спокойно себе, — нахмурился Григорий, — дак вспомнили о нас. Сие не Ермак Тимофеевич, упокой Господи его душу.

— Атаман такой один был, — серьезно сказал Волк, — куда остальным до него. Все равно, Гриша, — Михайло посмотрел на белоснежную равнину, — Крещение прошло, потом Пост Великий, а там и весна. Почти перезимовали.

В избе пахло так, что Волку захотелось сесть за чисто выскобленный стол и больше никогда оттуда не подниматься. От свежего каравая еще поднимался пар. Михайло потянулся за краюхой.

—Сие оленина, что я днями принес? — Федосья подвинула ему горшок:

—Там надолго хватит, да и рыбы тоже. Сбитень я сварила со зверобоем, а как батюшка до нас доберется, дак с ним поохотитесь.

Волк сумрачно сказал:

—Я, может, еще не по душе придусь.

Легонько стукнув мужа деревянной ложкой по лбу, Федосья велела:

—Молчи. Ты у меня самый лучший, Волк, и другого мне до конца жизни не надобно, — поймав девушку за руку, Волк усадил ее к себе на колени.

—Это мне никого, окромя тебя не надобно. Я так матушке твоей и отписал, ни единой ошибки не сделав, — Федосья подвинула к себе кружку со сбитнем.

—Мед тот, что мы осенью в лесу нашли, помнишь?

Волк отпил.

—Что-то мне кажется, у тебя он вкуснее.

—Дак сравни, — ее губы были совсем рядом. Михайло поцеловал жену.

—Может, завтра с утра уберешься? Мне вставать рано и неизвестно, сколь я на Тоболе проболтаюсь, воеводу ожидаючи.

— Балуешь ты меня, Волк, — она подставила мужу смуглую шею. Волк стал медленно расстегивать сарафан.

— Балую, — Михайло провел губами по ключице, — и буду баловать, сколь я жив.

На ее груди играли отсветы изумрудов, что осенью он принес с Большого Камня. Она распустила темные волосы и пахло от них лесом и солнцем.

—Ох, Федосья, — Волк опустился на колени, — за что мне счастье такое?

Она и не услышала, как муж собрался, только почувствовала прикосновение его губ.

—Все, счастье мое, пошел я.

Федосья перекрестила Волка.

—Легкой тебе дороги, любимый.

Когда заскрипела калитка, она быстро поднялась. Девушка облилась ледяной водой в сенях. Днем Федосья хотела порыбачить на Туре и позаниматься с детьми. Вычистив избу, она села за письмо матушке. С новым воеводой шел обоз, что потом отправлялся обратно на Москву.

—Батюшка хорошо, — написала Федосья, — обещался нас с Волком до конца зимы навестить. Он сейчас на востоке кочует. Дорогая матушка, не волнуйся, пожалуйста, здесь безопасно, Кучум на юге обретается, и не сей зимой, дак следующей мы с ним покончим.

Федосья встрепенулась от стука в ставни.

— Что такое? – она высунулась из двери, накинув платок и соболью душегрею.

Григорий Никитич мялся на дворе под легким снежком. Мороз был такой, что дух захватывало.

—Василиса! — сунув ноги в меховые сапожки, Федосья выбежала на улицу.

—Иди к батюшке Никифору, — обернулась она к Григорию, — подыми его, пущай царские врата открывает.

Григорий Никитич только кивнул.

—Еще случится что!

— Ничего не случится, — твердо сказала Федосья, посмотрев в слабо светлеющее небо. Василиса расхаживала по горнице, держась за поясницу, постанывая.

— Ты воды-то согрела? – озабоченно спросила Федосья, скидывая тулупчик.

— Согрела, — девушка тяжело задышала, — я встала-то до рассвета. Григорий Никитич на охоту собрался, накормить его надо было. Потом сходила на реку, шесть ведер принесла, тесто замесила, и вот... — она поморщилась.

—Ты каравай поставь, печка с вечера затоплена.

— Ты, может, сядешь? – Федосья взяла ее за руку. Василиса сильно сжала ее пальцы.

— Так вроде легче, — девушка оперлась на стену, — матушка, верно, не доедет. Пурга вечером была, так и свистел ветер.

— Часто идут-то? — засучив рукава, Федосья потянулась за горшком с тестом.

— Сейчас уже да, — Василиса крошила оттаявшую в избяном тепле рыбу, — давай еще пирогов напечем. Григорий Никитич до них большой охотник.

— Давай-ка мне нож, —велела Федосья, — ты хлебами занимайся, еще схватывать тебя будет, дак порежешься, — ставня стукнула.

Федосья высунулась в окно.

—Ты иди, куда хотел. Все хорошо у нее.

Григорий Никитич робко попросил:

—Пусть на двор-то выглянет.

Василиса, с испачканными тестом руками, как была, с непокрытой головой, выбежала из сеней. Гриша, прижав ее себе, сказал на ухо жене:

—Люблю тебя.

Встав на цыпочки девушка поцеловала его в губы.

— Иди в горницу, — строго велела Федосья с крыльца, — вон мороз какой!

Крепостца просыпалась. Слышались мерные удары била на церковном дворе, скрипели калитки, кто-то взялся за топор. По обледенелому склону Туры заспешили девушки с пустыми ведрами и стопками белья.

— И к заутрене не сходим, — Василиса уложила рубленую рыбу на тесто.

— Ничего, — Федосья подхватила противень с пирогами, — заутреня каждый день, а рожаешь раз в год, коли на то Господня воля. Успеешь еще помолиться, — девушка, ахнув, пощупала сарафан.

—Теперь избу мыть придется. Хорошо, что я воды вдосталь принесла, — Василиса грустно глядела на на растекающуюся по половицам лужу.

— Я помою, — Федосья устроила подругу на лавке, — сиди ради Бога. Ежели воды отошли, дак родишь скоро. Холсты есть у тебя?