Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 26)

—Что ты расстраиваешься? После Покрова много свадеб будет, одна не останешься.

Василиса, покраснев, зашептала что-то Федосье в ухо.

— Погоди, — та потянулась за еще одной рыбиной, — ты третий месяц замужем, и хочешь, чтобы сразу все случилось. Оно Василиса, как Господь решит, так и будет, — та улыбнулась.

—Скорей бы!

Федосья подтолкнула ее.

—Погуляй пока. Тебе только семнадцатый год идет, успеешь с чадами насидеться.

Василиса засыпала уложенную в берестяной туесок рыбу солью.

—Хоша бы Волк с отрядом ушел, а то стыдно ему в глаза смотреть.

— Чего это тебе стыдно? – Федосья развешивала рыбу на деревянном шесте с плашками.

—Ты по любви венчалась, а что Волк злится, дак то дело его, не твое.

— По любви, — девушка смутилась, — Гриша у меня добрый, хорошо с ним.

— Да видно, — ласково сказала Федосья, — ты сияешь вся, как на него смотришь. Пошли, — она подняла испачканные чешуей руки, — помоемся, да сети починим.

Высунувшись в окошко, Ермак поглядел на играющий над Турой закат.

— Все равно, — он пробормотал, — ночи зябкие, от реки ветерком тянет. Наливай, Михайло, — Волк разлил водку.

—Нет моих сил, Ермак Тимофеевич, здесь быть. Отправьте меня куда хоша одного. Я каждый день их вижу, дак бы голову ему и снес, однако сие дело греховное.

— Один ты никуда не пойдешь, на то и дружина, чтобы вместе воевать, — коротко ответил атаман.

—На сей раз свезло тебе, Михайло, свечку в церкви поставь. Как вернусь я с Вагая, на Москву отправлюсь, тогда собирай отряд, иди, куда хочется тебе, а пока будь под рукой. Мало ли что, — Ермак помрачнел.

— Давай, — он порезал кинжалом вяленую оленину, — рассказывай, что ты видел на юге. И вот, — принес из поставца лист бумаги, — бери уголь, рисуй. Я Федосье Петровне отдам, она перебелит.

— Умеет она? – заинтересованно спросил Волк, набрасывая контуры рек.

— Она и читать умеет, и писать. Не то, что ты, — хмуро ответил атаман, следя за длинными пальцами мужчины.

— Завтра к батюшке пойду, — Волк покраснел, — я еще тем годом думал научиться, дак вот вышло...

— Сиди, занимайся, если ты здесь пока, — кисло заметил атаман. —Взрослый мужик, а имя свое подписать не можешь.

— Золота в горах много, — Волк рвал крепкими зубами мясо, — я мелочь принес, там его лопатой грести можно.

— Однако же, — атаман взглянул на карту, — чтобы туда добраться, надо чрез Кучума пройти. Он в тех степях отирается, мерзавец. Говорю же, Волк, свезло тебе.

— Кончать с Кучумом надо, — вздохнул Михайло.

— Покончим к Успению, с Божьей помощью, — Ермак, зевнув, перекрестил рот.

—Давай спать, а то я сегодня до рассвета встал и греб супротив течения сколько.

Волк поднялся.

—К Федосье Петровне схожу.

— Не надо, Михайло, — предостерегающе проговорил атаман. —Зачем? Умер Иван Иванович и умер. Зачем ей раны бередить, зачем знать сие?.

— Затем, что иначе я в глаза ей смотреть не смогу, — парень закрыл за собой дверь.

Привалившись к бревенчатой стене боковуши, Федосья писала при неверном огоньке свечи.

— Заяц, — покусав перо, она нарисовала животное.

—Эх, сюда бы Федю, — вздохнула девушка, — он быстро бы все обделал, и красиво, не то что я. Чевэр, — написала Федосья с правой стороны тетради и продолжила, — Волк...

— Я здесь, — раздался смешливый голос с порога.

— Михайло Данилович! – ахнула девушка, завязывая платок. —Заходите, милости прошу. Может, поесть чего хотите?

— Я с атаманом трапезничал, благодарствую, Федосья Петровна, — Волк протянул ей бумагу, — я карту нарисовал тех мест, где бродил, но как она кривая, дак Ермак Тимофеевич просил ее перебелить.

— Хорошо, — она поднялась, — садитесь, Михайло Данилович, — указала Федосья на лавку, — я облачение для батюшки Никифора чиню, сдвиньте его.

Волк сел, бросив на стол большие руки.

—Федосья Петровна, я мужа вашего убил.

Глядя в ее зеленые, мерцающие глаза, Михайло решил что не стоит говорить, каким они с Ермаком нашли атамана, но Федосья прервала его:

—Я знаю все, Михайло Данилович, я просила их, плакала... — девушка помолчала, — сие вы Ивану Ивановичу милость сделали, спасибо вам. Хоша недолго он мучился.

— Все равно, — жестко сказал Волк, — я кровь безоружного человека пролил. Сие грех, Федосья Петровна.

— Я видела, как глаза ему выкалывали, как пальцы отрубали, — девушка отвернулась, — как увозили меня, я слышала, что он смерти просил. Я вам, Михайло Данилович, желаю, чтобы, коли нужда придет, дак с вами рядом такой человек, как вы, оказался.

— Страшные вещи вы говорите, Федосья Петровна, — он заметил, как застыли ее смуглые скулы.

Девушка тихо ответила:

—Потому, что я, Михайло Данилович, теперь знаю, что люди делать могут.

— То не люди были, — Волк склонил голову. —Почивайте спокойно, Федосья Петровна.

Она взяла тетрадь, но отложила, прислушиваясь к звуку его шагов во дворе. На реке плеснула рыбина, лениво перекликались дозорные. На темной воде Туры сверкала лунная дорожка. Девушка набросила на плечи оленью шкуру.

—А далее что? Матушка, в Лондоне, доберусь я туда. Замуж выйду, наверное. Не хочу я уезжать. Здесь земли много, просторно, батюшка рядом. Хоша и далеко он сейчас, но обещал навестить меня, — на косогоре зазвенел девичий смех.

— Эй, полуночники, спать идите, — крикнули с вышки.

— Вода такая теплая, — томно сказала Василиса, — как молоко оленье на морозе, да, Гриша? — Григорий Никитич сказал что-то неразборчиво, и жена расхохоталась.

—Они счастливые, — Федосья вытянулась на лавке, положив голову на руку, — вот бы и мне так хоша когда-нибудь.

—Смотрите, — Григорий Никитич отступил на шаг, — вот мялица для крапивы, трепало, щипцы и гребень, как и просили. Прялку и стан ткацкий налажу, как высушится она.

Стены амбара увесили собранными стеблями.

— То не конец, — кисло сказала Федосья Василисе, — потом еще раз вымачивать надо, опять высушивать и треста получится. Из нее прясть и будем. Сейчас пошли, травы тебе покажу, коими недуги лечат.

— Федосья, — спросила девушка, когда они углубились в лес, — а чего ты замуж не вышла, как с батюшкой своим кочевала? Под ним воинов сильных много, охотников хороших. Тяжело же одной тебе.

— Не сильно тяжело, Василисушка, — Федосья сорвала цветок, — и замуж выходить по любви надо, сама знаешь. Бывает так, — девушка покраснела, — что и потом любовь приходит, но лучше я одна буду, чем так венчаться, — она махнула рукой.

— Тихо, — Василиса прислушалась, — едет кто-то. Давай спрячемся.

—Кто здесь может ехать, окромя наших? – подняла бровь Федосья, но все же положила ладонь на рукоять ножа.

Всадник с привешенной к седлу связкой уток улыбнулся.

—Гуляете, Федосья Петровна?

— Травы целебные сбираем, Михайло Данилович, — сухо сказала Феодосия, — что вы с Василисой Николаевной не здороваетесь, а она рядом со мной стоит?

Волк смерил Василису взглядом, от маленьких, обутых в сапожки оленьей кожи ног до алого платочка на голове. Парень молча проехал мимо.

— Говорила я тебе, — прошептала Василиса, — и Грише говорила, давай к батюшке уйдем в стойбище, Волк все равно нам жить не даст, изведет. Но Гриша мастер, разве атаман его отпустит?