Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 25)

—Иди сюда, счастье.

Василиса устроилась у него на коленях и Григорий поцеловал ее смуглую, теплую щеку.

—Сама гнала меня сегодня, проснулась ни свет ни заря. Отец, мол, ждет, охотиться уговорились. Думаешь, я бы оттуда встал? – он кивнул на широкую лавку.

— Никогда в жизни, милая. Рот открывай, — он зачерпнул ложкой из горшка. Василиса смутилась.

—Да я бы потом, опосля тебя.

— Еще чего, — он и сам попробовал. Утки, тушеные в печи с диким луком и черемшой, были хороши. Григорий посетовал:

—Сейчас бы водки стаканчик, а потом ставни закрыть, Василису на лавку отнести, и пусть все хоть огнем гори. Нет, — мужчина вздохнул, — надо на кузницу, а потом бревна для мельницы тесать. Ничего, вечером.

— Я приберусь и пойду рыбачить, — шепнула жена. —Соль есть, к вечеру рыба хорошая будет.

— Вернусь, — отозвался Григорий, — и на Туре в месте тихом искупаемся. Потом рыбы твоей отведаю и еще кое-чего, — он ласково погладил жену пониже спины.

— Баню бы срубить, — девушка смела со стола кости от уток.

— И срублю, — пообещал муж, — работы дня на два, не более. На той неделе и срублю. Я как строился, особливо для нее место приготовил, — Гриша прижался щекой к ее темным, покрытым алым платочком, волосам.

—Господи, — тихо сказал он, — так бы и не отпускал тебя вовек, — Василиса, потянувшись, поцеловала его. Григорий с сожалением сказал:

—Пошел я, и так в кузнице заждались, — на пороге раздался шорох. Темные глаза Василисы расширились в страхе.

— Вот оно, значит, как, — Волк оглядел маленькую чистую горницу. Лавку прикрыли меховым одеялом, перед иконами в красном углу горела лампадка, от печи пахло сытостью и теплом.

— Михайло, — Григорий положил большую руку на плечи жены. Девушка боязливо приникла к нему.

—Ее пугать не надо, — спокойно подумал парень, — ежели что, дак выйдем за ограду, и там будь что будет.

Василиса молчала, оглядывая, стоящих друг против друга парней. Девушка прошептала:

—Сказали, что бураном тебя замело.

— Да нет, Василиса, — ехидно сказал Волк, — как видишь, жив я и здоров. Ты, я смотрю, тако же. Давно повенчались?

— Опосля Пасхи, — угрюмо ответил Григорий.

— Желаю счастья, — Волк бросил под ноги девушке богатую шкуру. Запустив руку в карман, он высыпал на выскобленные половицы горсть золотых самородков.

—Подарок, — сказал он коротко. Волк так хлопнул дверью, что Григорию показалось, будто с избы слетела крыша.

Дома было грязно и запущено. Сходив в амбары, Михайло выставил ведро водки у костра на берегу Туры.

— Атаман-то где? – он наполнил кружки.

—Поехал с вождем остяцким Тайбохтоем и дочкой его вниз по Тоболу, с тамошними насельниками знакомиться. Батюшка Никифор с ними тоже отправился, ино есть люди, что окреститься хотят. Мы, Волк, в дружбе теперь с остяками, клятву верности они дали, — сказал один из дружинников.

— Слушай, — другой парень выпил, — а что за шкура у тебя была? Здесь таких зверей и не видывал никто.

— Сие, — лениво ответил Волк, — ирбиз, как его местные называют, он в горах живет. Я его самолично убил. Добрался я до того места, где река Ас начинается, из двух рек, кои сливаются. Жил я на озерах чистоты такой, что дно видно, всходил на горы, что снегом круглый год покрыты.

— Все потому, — он усмехнулся, — что в ту ночь, как буран выл, пазори на небе играли. Я ученый, я знаю, коли пазори ходят, то на матку не гляди, все одно врет. Здесь небо-то тучами затянуло. Я пошел вместо полночи на полдень, отряд миновал, не заметя... — залпом выпив, Волк зачерпнул ладонью икры из миски.

— Что за дочка у вождя остяцкого? – смешливо спросил Михайло, — красивая? С венцами брачными у меня не сладилось, но равно надо руку женскую. В избе неуютно, не то, что у Гришки, — Волк хотел выругаться, но сдержалcя.

— Да знаешь ты ее, — рассмеялись дружинники, — то Федосья Петровна, вдова атамана Кольцо.

— Жива она, значит, — Волк налил себе еще, — не чаял я.

— Тебе к ней и пристроиться бы, — посоветовал кто-то, — баба она горячая, ладная, а вдова человек мирской. Ты, Волк, времени не теряй, — мужчина тяжело молчал, глядя на костер.

— К тому же, — добавил другой парень, — она под кем только не полежала, и под Кучумом, говорят, и с остяками более года болталась. Там дорожка протоптанная, взламывать двери не надо.

Раздался хохот и парень взвыл от боли. Волк поморщился, подув на разбитые костяшки кулака. Он наклонился к дружиннику, что выплевывал на берег кровь.

—Ежели ты хоша что дурное еще про Федосью Петровну скажешь, я тебе язык рукой своей вырву и съесть заставлю, понял? — парень испуганно кивнул.

— Вот и славно, — Волк поднялся, — тако же и со всеми остальными будет, — он молча пошел в крепостцу.

Челн медленно плыл вверх по течению Туры. Ермак Тимофеевич и батюшка Никифор сидели на веслах, Федосья ловко рулила. Низкие берега покрывала зеленеющая трава.

— Коров бы сюда привести, — заметила девушка, — или хоша коз, Ермак Тимофеевич. После Покрова сколько дружинников венчается, а у них детки народятся вскорости, — атаман покрутил головой.

—То ж, Федосья, надо чрез Большой Камень стадо гнать, дело долгое.

—И погнали бы, — сердито сказала девушка, — а то как мы здесь жить собираемся? Хорошо, семена еще привезли. Овец надо тако же.

—Григорий Никитич обещал ткацкий стан сладить. Пока из крапивы ткать можно, коли льна не посадили, — батюшка Никифор ласково посмотрел на Федосью.

—Вы бы, Федосья Петровна, окромя стана ткацкого мне с детками помогли бы. Вы и читать, и писать умеете, и на остяцком языке говорите. Я бы взрослых учил, а вы ребятишек.

— И помогу, — девушка поправила тонкой оленьей кожи платочек.

—Лето жаркое выдалось, — довольно добавила она, — сейчас дождей бы парочку, и рожь хорошо взойдет. Озимых здесь не посадишь, холодно, а яровые прижились. К осени с хлебом будем.

— Хорошо ты правишь, — улыбнулся Ермак, — батюшка научил?

— Мы по реке Ас спускались, там течение быстрее, да и глубже она, — девушка вздохнула.

—Жаль, что батюшка на Тоболе не остался, на восход пошел, однако он на одном месте долго сидеть не может.

Поднимаясь к воротам крепостцы, Ермак хмуро сказал Федосье:

—Я десятков пять дружинников возьму и по Иртышу вниз сплаваю, к устью Вагая. Отец твой сказал, что там Кучума видели. Вернусь, и опосля Успения на Москву двинемся.

— Ермак Тимофеевич! – возмущенно отозвалась девушка, — говорили об сем уже и знаете вы, что не поеду я. Нравится мне здесь.

Полюбовавшись широкой, зеленоватой Турой, Федосья твердо добавила:

—Нравится.

— Послушай, — мягко сказал Ермак, — я уйду сейчас, да и зимой меня здесь не будет. Зимой самая война у нас. Ты при батюшке Никифоре живешь, однако парни вокруг все молодые, горячие. Ты вдовеешь, а тебе только восемнадцать сравнялось. Так и батюшка твой велел, говорили мы с ним.

— А сие на что? – запальчиво спросила девушка, вытащив из-за пояса кривой нож в кожаном чехле с рукояткой рыбьего зуба.

—Ты не думай, атаман, я свою честь защитить смогу.

— Сие спрячь, — велел Ермак, — и не показывай более. И не спорь со мной, Федосья. Коли нет у тебя мужа венчанного, дак тебе при матери надо быть, а не здесь болтаться, хоша с остяками ты у меня первая помощница, — он закричал:

—Все ли ладно?

— Да все хорошо, — ответили с вышки: —Волк вернулся, атаман.

— Господи! – Ермак перекрестился. —Тихо там у них было?

—Вроде миром разошлись, — дозорный перегнулся вниз, — однако не здороваются теперь, — атаман усмехнулся:

—Василиса, что с Гришкой нашим повенчалась, невеста Волка была. Отряд его пришел Великим Постом, дак парни его сказали, что Михайло в буране замерз. Получилась, — он почесал в седоватой бороде, — каша. Ничего, мужики взрослые, разберутся.

Девушки чистили рыбу на дворе.

— Ланки, нун кунтэ менлен? – спросила Василиса.

— После Успения уезжаю, — Федосья выпотрошила большого муксуна. — Юколу сделаем, сейчас жарко, хорошо просушится. Зимой поедите.

Она разрезала тушку на два пласта.