Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 24)

—Эх, чтобы им с семьями приехать, с дочками! Так бы все и переженились.

— Не боись, — крикнули снизу, — они теперь ясак привозить будут, дак и познакомимся.

—Ты, Федосья, — Ермак поставил на стол заедки, — за толмача будешь. Батюшка твой по-русски говорит немного, однако же еще не поймем чего. Дело великое делаем, в подданные царя их принимаем.

Вглядевшись в карту, расстеленную перед ним Ермаком, Тайбохтой медленно, но правильно сказал:

—Карта хорошая у тебя, атаман, но здесь, — он показал на север, — еще земля есть, где люди живут с оленями. И здесь, — палец прочертил линию на северо-восток, — горы есть, озеро большое. Дальше, — Тайбохтой показал, — там царство льдов, где дух смерти обитает.

— Был ты там? – Ермак налил вождю водки. Тот отодвинул стакан.

—Пусть русские пьют, нам нельзя, остяки не привыкли. Я, атаман, — Тайбохтой улыбнулся, — много где был. Жизнь долгая, земля большая, олени резвые, чего и не поездить. Смотри, — он угольком набросал на деревянном столе грубую карту.

— Понял, — Ермак вгляделся в рисунок. —Хорошо ты сие делаешь, князь.

— Мать ее научила, — Тайбохтой кивнул на Федосью, — Локкой я ее звал, лисой по-нашему. Русская была, из-за Камня Большого.

— Знаю я ее, — Ермак почувствовал, что краснеет.

— Вот оно как, — Тайбохтой отрезал себе большой кусок мороженой рыбы.

Договор, написанный Ермаком и Тайбохтоем, читали на берегу Туры, в открытых воротах крепости. Батюшка Никифор вынес на стол икону Спаса Нерукотворного. Атаман поцеловал образ.

— В сем даю нерушимое слово атамана дружины сибирской, — громко сказал Ермак, — что вы насельники земли нашей, под защитой царей московских. Никто не смеет вас принудить, али обидеть. Ежели нападет кто на вас, дак мы вас защитим, коли же войной царь пойдет, дак вы в войско его встанете. Кто хочет веру православную принять, дак приходите, двери наши для вас всегда открыты. Кто при своих богах родовых хочет остаться, то дело его, неволить не будем.

Федосья сказала то же самое на остяцком языке. Воины Тайбохтоя закричали что-то одобрительное. Кивнув дочери, вождь заговорил.

— В сем нерушимое мое слово, — волнуясь начала Федосья, — что мы по доброй воле и с открытым сердцем вступаем под руку русского царя, даем ему шерть, тако же присягу в нашей преданности и обещаемся платить ясак два раза в год. Коли царь воевать пойдет, дак обязуемся воинов дать хороших, сколь есть силы у нас.

Достав из-за плеча лук, Тайбохтой сбил птицу, парившую над крепостью. Ножом взрезав ее грудь, он достал сердце.

—И в сем клянемся этой жертвой.

Дружинники Ермака дали залп из пищалей. Остяцкие воины осыпали снег на склонах Туры стрелами.

Ермак хлопнул Тайбохтоя по плечу.

—Теперь и погулять можно!

Григорий смущенно зашептал что-то на ухо атаману.

— Сам и пригласи его, — удивился Ермак, — что стесняешься. Сие нашей страны люди, такие, как мы. На одной земле живем, одними семьями, — парень повертел шапку.

—Ваша милость, вы гость наш и человек знатный, дак, может, на венчании моем побудете? — вождь кивнул.

—Слышали мы на Тоболе, с оленями вести быстро бегут. Тебя как зовут-то?

— Григорий, — юноша зарделся.

— Иди сюда, Ньохес, — Тайбохтой поманил остяка, — хорошего зятя выбрал, молодец. Дочь у тебя славная, — вождь потянул из кармана кучку аметистов, — пусть носит.

—Вас как величают? – спросила Васхэ на остяцком.

—Ланки, — Федосья украсила распущенные волосы девушки венком из кедровых ветвей. —Белка, то есть, а по-русски Федосья Петровна.

— Аметисты мужу отдашь. Он мастеровой, пусть ожерелье тебе сделает, — одернув подол сшитого из тонкой оленьей кожи, украшенного бисером сарафана, девушка кивнула матери Васхэ.

—Пора под венец вашу дочку вести.

Взяв нежную руку Василисы, слушая голос батюшки Никифора, Григорий закрыл глаза:

—Господи, за что счастье мне такое? На земле своей в жены любимую брать, чтобы дети наши здесь росли, чтобы шли дальше вперед нас, чтобы жили все в мире и спокойствии, — девушка ласково погладила его ладонь.

— Возвеличися, жених, якоже Авраам, и благословися, якоже Исаак, и умножися, якоже Иаков, ходи в мире и делай в правде заповеди Божия, — произнес батюшка.

— И ты, невесто, возвеличися, якоже Сарра, и возвеселися, якоже Ревекка, и умножися, якоже Рахиль, веселящися о своем муже, хранящи пределы закона, занe тако благоволи Бог.

Василиса приложилась к скромному образу Богородицы. Священник улыбнулся.

—Вы есть муж и жена венчанные перед Богом и людьми, дак можете поцеловать друг друга.

Вдохнув свежий запах хвои, Григорий коснулся ее губ, прохладных, как весенний ветер.

Лошадь, таща соху, медленно брела по вскопанному полю.

— Хорошо, что мы семена привезли, — сказал дружинник, что, сидя в воротах крепости, приводил в порядок оружие.

—Рожь должна взойти. Прошлым годом лето было жаркое. Хоша хлеба поедим, а то соскучился уже.

— Григорий Никитич, — кивнул второй парень, — мельницу ветряную ладит. Как закончит он, дак надо по Туре подняться, камни для жерновов поискать.

—Я повенчаюсь опосля Покрова, Груню свою научу тесто творить, — парень потянулся, — глаза закрываю и вижу, что каравай на столе стоит.

— Атаман вернется и новые стены зачнем ладить, — озабоченно сказал первый, — строиться все стали, тесно уже.

— С Волка избой что делать? — угрюмо спросил его приятель. —На бревна ее, может, раскатать? Она место занимает, и хорошее. Он одним из первых дом себе срубил.

— Челн на Туре! – раздался крик с вышки.

— Ясак, что ли, привезли? – хмыкнул кто-то из парней.

—Рано вроде, по осени только должны, а сейчас Юрьев день еще не пришел. Овец бы с юга пригнать, все скотина. Бабы прясть бы смогли, а то пока мы лен еще посеем.

Высокий парень, вытащив челн на каменистый берег, поднялся по обрыву.

— Господи Иисусе Христе, — проговорил непослушными губами дружинник. —Неужто он?

— Ты ж в буране замерз, — второй дружинник поднялся.

Голубые глаза усмехнулись. Огладив белокурую бороду, парень присвистнул.

—Чтобы Михайло Волк преставился, поболе бурана надо.

На плече его висела невиданная, серая с темными пятнами шкура. Волк спросил:

—Василиса моя как? Небось, все глаза выплакала, голубка? В стойбище она, с отцом?

— Ты это, — замялся один из дружинников, — к Григорию сходи. К Григорию Никитичу то есть. Он знает.

— Занемогла, что ли, — мужчина перекрестился, — Господи спаси и помилуй.

Он быстрым шагом пошел в крепостцу, юноши переглянулись.

—Атамана, как на грех, нет, и батюшка уехал к остякам, — вздохнул дружинник.

—Не дай Господь, еще кровь прольется, Волк мужик хоша и спокойный, но бьет без промаха.

— Тако же и Григорий Никитич, — отозвался его приятель.

—Смотри, — Григорий чертил угольком на столе, — сие получится мельница, счастье мое.

Василиса, с дымящимся горшком, взглянула через его плечо.

—От ветра будет крутиться? — восхищенно спросила девушка.

— От него — Гриша отложил уголек, — а сие утки, что с утра я принес? – смешливо спросил он. —Теперь каждый день на рассвете стану подниматься, коли так вкусно.

— На рассвете не надо, — девушка улыбнулась. Григорий бросил на нее один взгляд.