Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 23)

Он нащупал в кармане мешочки с порохом для отца Василисы. Над лесом поднимались дымки. Григорий выбрался на берег.

—С плохими новостями я пришел, Ньохес, — признался Григорий, когда они выпили. Младшие дети спали за оленьим пологом чума, а Василиса с матерью еще не вернулись с рыбалки.

— Что такое? – темные глаза остяка прищурились.

— Волк погиб, — Григорий налил себе еще для храбрости, — в буране пропал, даже тело не нашли.

— Упокой его Господь, — неуверенно проговорил Ньохес. Григорий заметил деревянный крест на его шее. Остяк поймал его взгляд.

—Говорил я Волку покойному, что дочка покрестится и мы за ней. Николаем меня теперь зовут.

— Надо выпить за сие, — решительно сказал Григорий. Парень улыбнулся.

—Хороший у нас батюшка Никифор. Насильно крестить дело последнее.

— Я что хотел сказать, Николай, — вздохнул парень после недолгого молчания, — дом у меня хороший, мастер я на все руки. Я кузнец, дак Ермак Тимофеевич меня с отрядами не посылает.

Остяк испытующе посмотрел на Григория. Тот покраснел.

—С Волком мне не равняться, не красавец я.

Мужчина потрепал юношу по плечу.

—Охотник ты меткий?

— Птицу в полете снимаю, — ответил Григорий.

—Никакой нужды она со мной не узнает. Думал я, что куда мне? Поставь меня рядом с Волком, дак понятно, на кого посмотрят.

— Пей еще, — велел Ньохес, — она вернется и все ей скажи. Пусть решает, но мне ты по душе, Григорий.

Они стояли на берегу реки, всматриваясь в снежную равнину. Выглянуло солнце, девушка отодвинула капюшон парки. Мягкие, цвета сажи волосы рассыпались по плечам. Юноша вдохнул свежий, едва слышный запах.

—Будто в лесу идешь, — понял он.

Василиса все глядела куда-то вдаль. На черных ресницах блеснула слеза, маленькая, будто капель. Девушка перебирала бусины простого ожерелья из высушенных ягод. Между ними на снурке висел крестик.

— Спасибо, Григорий Никитич, что сказали мне. Храни господь душу его, — слеза оторвалась от ресниц, покатилась по гладкой щеке.

— Василиса Николаевна, — отчаянно сказал Гриша, — Василиса Николаевна, я жизнь за вас отдам, коли нужда такая придет. Никогда я вас не обижу, и ежели вы на меня хоть посмотрите, мне ничего и не надо более, — девушка нашла его большую руку.

—Хорошо, — она все смотрела на реку. Григорий почувствовал, как она придвигается к нему.

Он робко обнял Василису за плечи, не смея поверить своему счастью. Девушка мимолетно улыбулась — словно единый луч света сверкнул во мгле северной ночи. Солнце выглянуло из-за туч, лед на Туре заиграл золотом.

—Скоро весна, — нежно сказала Василиса, — скоро тепло.

— Да, — прошептал Григорий, целуя ее тонкие пальцы, — да, милая моя.

Ему снилась Марфа. Ермак видел ее всегда в той избе в Чердыни, где она, сидя на лавке, кормила Федосью. Дитя смотрело на него раскосыми глазами. Атаман еще во сне вздохнул.

—Виноват я. Надо было грамотцу послать Марфе Федоровне, что нет у нее дочки более.

Он полежал, закинув руки за голову, ощущая тепло избы.

—А с кем посылать? Никто за Большой Камень и не ходил с тех пор из наших. Сначала ждал я, что объявится, а теперь второй год идет. Сгинула девка, молодая, красивая, и дитя в могилу унесла.

Атаман глотнул воды. Хороша она была, из Туры взятая – чистая, сладкая. Ермак отпил еще.

—Летом, — приговорил он, ставя оловянную кружку на стол, — летом и спосылаю грамотцу Марфе.

В дверь заколотили. В щели промеж ставен зачал подниматься тусклый рассвет.

— Что еще? – Ермак впустил в избу Григория.

— Рать по Туре вверх идет, — сказал юноша замерзшими губами, — кажись, остяки восстали.

Ермак хмыкнул, проверяя ручницу.

—Ежели правда сие, дак не повенчаешься ты сегодня, Григорий Никитич. Василиса в крепостце?

— Вчера на закате приехали всей семьей, — ответил парень. —У меня в избе живут.

— Посмотрим, что там за рать, — накинув тулуп, Ермак пошел к дозорной вышке. Черные точки усеивали лед.

—Сотни три, не меньше, — присвистнул Ермак. Атман велел:

—Пищали к бою! И будите всех, быстро!

Дозорные спускались с вышки, проваливаясь в рыхлый, волглый снег. Ермак покрутил головой.

— Пасху справили, и не ранняя она была, а все равно снег не тает. Но весной пахнет.

Он велел оставшимся дружинникам:

—Без команды никому не стрелять. Может, и миром разойдемся.

— Миром, — недоверчиво пробурчал кто-то, но спорить с Ермаком не решился. От остяцкой рати отделилась маленькая фигурка. Воин быстро пошел к воротам крепости.

— Сейчас как лук вытащит, — сочно выругался один из дружинников.

— Тихо! – одернул его атаман. Человек в малице, остановившись под обрывом, замахав над головой руками, что-то закричал. Ермак прислушался:

—Что за... — он чуть было не выругался. —Ворота откройте!

— Атаман! – попытались его остановить.

— Откройте, я сказал! – скользя по крутому берегу Туры, Ермак сбежал на лед.

Зеленые глаза играли светом восходящего солнца, смуглые щеки раскраснелись. Атаман даже опешил. Федосья бросилась к нему на шею.

—Ермак Тимофеевич! Мы с миром пришли, с миром!.

—Ты жива, значит, — атаман помрачнел. —Иван Иванович преставился, Федосеюшка. Ты уж прости меня, что невеселую весть принес тебе.

Высокие скулы застыли. Федосья, не глядя на атамана, проговорила:

—Видела я все, Ермак Тимофеевич. Они мне руки связали и на глазах моих все делали. Я перед ними на коленях стояла и молила – убейте его, а они только смеялись, — девушка перекрестилась.

—Вечная ему память.

— А с дитем твоим что? – осторожно спросил Ермак.

— Не жил мой Ванечка, — губы Федосьи дернулись. Атаман обнял девушку.

—Не плачь, родная, на все воля Божия.

— Спасибо, Ермак Тимофеевич, — Федосья встряхнула темными, убранными под капюшон парки, косами.

—Отец мой здесь. Он под руку царскую отдает тех остяков, что к северу и востоку живут. Он сам тако же в верности хочет поклясться.

— Атаман, — раздался сзади низкий красивый голос.

—Сразу видно, что Федосья дочка ему, — Ермак разглядывал Тайбохтоя, — силен он хоша как и у меня седина в голове. Наверное, на пятый десяток пошел, — поклонившись вождю, атаман радушно сказал:

—Ежели так, князь, то милости прошу нашего хлеба-соли отведать. Гостями нашими будете.

Крепость преобразилась. На узких улочках под стенами горели костры, на льду реки остяки разбили временный лагерь. Кто-то из дружинников, стоя на вышке, с сожалением сказал: