Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 22)

—Проводить-то тебя можно? Когда обоз ваш трогается?

— В пятницу на рассвете, — Марфа прижалась губами к его щеке.

Хоша и лето было на дворе, но ночи стояли холодные. Кутаясь в душегрею, Марфа заглянула внутрь возка. Петенька спокойно спал, девчонки играли на полу.

— Так, — строго сказала Марфа сыну, — на Воздвиженку приходи раз в неделю. Попарься, домашних харчей поешь, за дворней присмотри, а то не ровен час, разбалуется. Ключнице я сказала, где найти тебя, коли что. Ежели конь тебе понадобится, дак отцовского жеребца бери, но проследи, чтобы его почистили хорошо. Лошадь кровная, дорогая. Водки много не пей, — покраснев, сын что-то пробурчал.

— Не будет, Марфа Федоровна, — усмехнулся Федор Савельевич, — не зарабатывает он столько, а бесплатно поить его никто не станет, дураков нет. Я за ним присмотрю, не беспокойтесь.

—Приезжай опосля Покрова, — велела Марфа, — хоша на ненадолго, семью повидаешь, — притянув к себе сына, Марфа что-то шепнула ему.

— Да зачем? – поднял бровь Федор.

— Сие на всякий случай, — коротко ответила мать. Марфа перекрестила его.

—Прощайте, Федор Савельевич, спасибо, что помогаете нам.

— Марфа Федоровна, — увидев муку в серых глазах зодчего, Марфа велела вознице:

—Трогай.

Лизавета высунула растрепанную голову из окошка.

—Приезжай, Федя!

Обоз медленно пополз вниз по Воздвиженке, к недавно построенному Никитскому монастырю.

— Оттуда, — вздохнул Федор, — на Устретенскую улицу, и потом на дорогу Троицкую.

Над Красной площадью розовел нежный восход. Федор Савельевич потер лицо:

—Тезка, у меня сегодня дела кое-какие есть. Ты присмотри, чтобы все в порядке было, я к закату вернусь. Ты расчеты по толщине стен закончил?

— Почти, — грустно ответил парень. —Теперь, как матушка уехала, только мы с вами, Федор Савельевич, и остались. Математики, окромя нас, и не знает никто.

— Надо мне с тобой больше заниматься, — задумчиво проговорил зодчий, — года через три я тебе хочу дать что-то свое построить.

— Я справлюсь, — приосанился парень, — справлюсь, Федор Савельевич.

Мужчина положил руку ему на плечо. Федор ненадолго, на единое мгновение, прижался к нему.

Войдя в избу, он первым делом снял со стола рисунки с чертежами. Бросив взгляд в соседнюю горницу, он захлопнул дверь. Не было сил смотреть на ту лавку. Свет был хорошим. Раскладывая краски с кистями, Федор Савельевич решил, что до вечера, наверное, и закончит.

Он сходил к знакомым богомазам в Спасо-Андрониковский монастырь, на Яузу. Перешучиваясь с ними, превозмогая боль внутри, зодчий собрал все, что ему могло понадобиться. Доска оказалась славная, липовая, в полтора вершка, покрытая левкасом и отшлифованная.

Краски были хорошие, на желтках, кисти тонкие. Федор Савельевич размял большие руки.

—А если не получится? То не чертеж, то лицо человеческое.

Однако загрубелые, привыкшие к долоту и молотку пальцы двигались неожиданно ловко. Рисуя контур, он вспомнил ее шепот и остановился на мгновение. Вытерев рукавом рубашки лицо, Федор аккуратно закрасил поле нежно-зеленым, травяным цветом. Положено было писать ее в плате, однако зная, что никто, кроме него, сию икону не увидит, он делать этого не стал.

Бронзовые, волнистые волосы спускались на плечи. Была она в одной белой сорочке и держала на руках дитя, приникнув к нему щекой, как на иконе евангелиста Луки, что стояла в Успенском соборе Кремля. Дитя, русоволосое, сероглазое, прижималось к ней, обхватив мать за шею. Последними он написал изумрудные глаза, не опущенные долу, а глядящие прямо на него.

Федор положил икону на стол. Марфа обнимала младенца, защищая его своей рукой. Зодчий долго смотрел на нее, пока в избе не стало совсем темно, пока он уже ничего не разбирал из-за слез, переполнивших глаза.

Часть вторая

Тюменский острог, весна 1585

Над заснеженной равниной на востоке едва виднелась слабая полоска восхода. Туру еще покрывал крепкий лед. Сумрачный лес подступал к берегу. Вдалеке одиноко кричала какая-то птица.

— Пусто здесь, — дозорный поежившись, запахнул меховой тулуп.

—Дома, — он кивнул на запад, — все же деревни. У нас под Москвой идешь, и церковка, а за ней другая. На холм взберешься, и видишь, что люди вокруг живут. А здесь что? – он подышал на руки.

—Смотри, — рассудительно ответил здоровый парень, — я сам ярославский. На Волге тоже сначала одна река текла, но потом народ пришел, селиться начал, дома ставить, кузницы. Батюшка мой покойный, — парень перекрестился, — хороший мастер был, и меня научил. Так и здесь станет, дай время.

— Зачем ты на большую дорогу пошел, Григорий Никитич, коли ты мастеровым был? – ехидно спросил первый парень.

— По дурости, — нехотя ответил Григорий.

—Семнадцать лет мне той порой исполнилось, да разума в голове не водилось.

С—ейчас я мужик взрослый, два десятка мне скоро, — он указал на крепостцу, — да вся кузница наша на мне, куда о баловстве-то думать. Жаль, что Ермак Тимофеевич меня с отрядами не отпускает, — он помрачнел.

— А оружие кто выкует, сердито спросил первый юноша, — и подковы?

— Тебе хорошо, — отозвался Григорий, — Волк с дружиной вернется, дак потом ты пойдешь, — он вгляделся в белое пространство вокруг.

—Нет, померещилось.

— Волк молодец. Великий Пост закончится, он и повенчается, — завистливо сказал первый парень.

— Должен был апосля Покрова, дак атаман его на север послал, к остякам тамошним. Ты к Василисе ездишь?

Григорий покраснел.

—Кажную неделю у них бываю, как Волк и наказывал.

— Смотри, — вгляделся первый дозорный, — не привиделось тебе, идет кто-то. Как бы и не Волк.

Григорий перегнулся вниз.

—Эй, просыпайтесь! Пищали к бою приготовьте на всякий случай.

— Нет, — первый парень пересчитал людей, медленно поднимающихся по обрывистому склону Туры, — сие наши. Только, — он нахмурился, — не хватает у них кого-то.

В горнице жарко натопили. Ермак Тимофеевич, зевая, развернул карту.

—До коего места вы дошли-то?

— Сюда, — показал кто—то из отряда, — ино остяки говорят, что далее на север и не живет никто. По Тоболу мы дошли до Иртыша, а оттуда до огромной реки, остяки ее Ас называют. Там и зазимовали, — Ермак погладил бороду.

—Что Обдорский край есть, мы давно знаем. Земли его с Югорией во время оно Новгороду Великому дань платили, а опосля того царям московским. Вот откуда река течет, что Обью именуется. Сие вести хорошие, спасибо вам, а с Волком чего стало? – Ермак помрачнел.

— Как буран начался, дак он вперед пошел дорогу разведать, — ответил один из юношей, — и не вернулся. Мы его пять дней ждали, все вокруг обыскали, однако никого не нашли.

— Замерз, должно, и снегом занесло. Вечная ему память, — разлив водки, Ерман поставил на стол горшок с икрой.

—Отдыхайте тогда. Недели через две Тура вскрываться начнет. Пока дороги не просохнут, далеко никуда не пойдем далеко, только охотиться будем.

Над крепостцей разносился мерный звук била. Григорий догнал Ермака Тимофеевича у самой церквушки.

—Атаман, правда сие об Волке?

— Правда, — Ермак перекрестился на деревянный купол.

—Ты его друг был самолучший, дак поезжай в стойбище,к Василисе. Бедная девка для приданого все сшила, а здесь такое дело.

— Упокой его Господь, — отозвался Григорий, — бесстрашный человек был Михайло Данилович, и погиб с честью.

Григорий шел вниз по замерзшей Туре, останавливаясь, чтобы поправить подбитые оленьей шкурой лыжи.

—А ежели откажет она, — испугался парень, — куда мне с Волком равняться? Он и красавец был, и смелый, и язык хорошо у него был подвешен. А я что? — разозлившись, он в сердцах сплюнул в снег.

—Дом у меня крепкий, мастер я каких поискать, чего я ною-то? Василису я более жизни люблю, однако вернись Волк, я бы и слова о сем не сказал. Другу дорогу переходить невместно. Ежели я сейчас промолчу, дак потом корить себя до конца дней буду.