Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том второй (страница 21)

—Нельзя, чтобы кто—то знал, — Марфа тяжело задышала, — сразу слухи пойдут, разговоры.

Стерев со лба ледяную испарину, она принялась убираться. Кровь все не останавливалась.

—Когда закончится, — она скомкала грязную сорочку, — надо настой сделать, промыть все, — увидев боярыню в постели, ключница ахнула:

—Матушка Марфа Федоровна, да вы бледная какая! Может, за лекарем спосылать?

— Пройдет, — сухо сказала Марфа, — за Федором Петровичем побежал человек, как велела я? — ключница кивнула.

—Далее, — спокойно проговорила женщина, — отправь гонца к вдовствующей государыне в Кремль. Пущай спросит, когда обоз ее в Углич отправляется, мы тоже туда едем. Вещи собрали?

— Заканчивают, — испуганно ответила ключница.

— Хорошо, — Марфа подавила желание уткнуться лицом в подушку.

—Сундуки наши пущай в сей обоз грузят. Управителю подмосковной отпиши, чтобы вотчины, какие остались не продавал пока. Подай мне перо с чернильницей, и пусть боярышни Марья и Прасковья ко мне зайдут, — она быстро зашифровала грамоту.

—Что на пороге-то стоите?

— Матушка, а с вами все хорошо? – девчонки подошли к постели, взяв друг друга за руки.

— Будет хорошо, — пообещала она, — а жердь в заборе за кладовыми все еще отодвигается? — смуглые щеки Параши покраснели. Марфа усмехнулась:

—Сарафаны самые потрепанные наденьте и бегите в монастырь. Там на паперти юродивый, вы сразу его узнаете. Передадите ему в тайности, — мать протянула Марье грамотцу. Лазоревые глаза девочки захолодели ровно лед. Марья только кивнула.

—Господи, — поняла Марфа, — у нее не Петины глаза. Тот всегда ласково смотрел и Петенька такой же. Марья ровно Степан смотрит, не ровен час, обрежешься.

— Идите, — она быстро поцеловала девочек, — и осторожней там.

—Матушка, — Федор быстро взбежал по лестнице в горницы, — что с вами?

—Пустое, завтра забудется, — Марфа вздохнула, — сыночек, Регентский совет меня опекуном царевича Димитрия выбрал, меня о сем не спросив, — женщина невесело рассмеялась, — посему я с девчонками и Петенькой в Углич поеду. Ты на Москве останешься, — добавила она, видя, как сын хочет что—то сказать.

—В Угличе тебе делать нечего. Взрослый ты у бабьих подолов болтаться. Приедешь, коли захочешь.

— А как же вы? – озабоченно спросил Федор. Мать поцеловала его в лоб.

—Все пройдет, милый. Сейчас Федор Савельевич вернется, — Марфа почувствовала тупую боль в сердце, — и я его попрошу, чтобы тебя при себе оставил.

— Матушка, — Федя, словно ребенок, прижался лицом к ее руке, — матушка, милая…

— Все устроится, — твердо ответила мать, — а ты присмотри пока за хозяйством, Лизавета тебе поможет. Я денька через два и встану.

Белокурая девчонка в потрепанном сарафане перекрестилась на купола Крестовоздвиженского монастыря. Девица наглым голоском, с московской ленивой развальцей, спросила у богомолок:

—Юродивый что туточки обретается, когда придет? Матушка меня послала ему милостыньку передать. Больно доходна до Господа молитва его, говорят.

— Дак преставился раб божий, — заохала одна из старушек, — третьего дня на Китай-городе его нашли, — она поманила к себе девчонку, — голову ему топором раскололи, упокой Господи душу его святую.

— Значит, вы милостыньку-то возьмите, — девчонка раздала медь из холщового мешочка. Вторая девка, темнокудрая, быстрее ветра припустила вверх по Воздвиженке.

— Ладно, — Марфа выслушала Парашу, — спасибо вам. Марья как вернется, в мыльню—то сходите, велела я ее истопить.

Параша помялась, глядя на Марфу чудными, в золотых искрах, глазами. —Как теперь будет-то, матушка?

— С Божьей помощью, — уверила ее мать, — а ты пока Петеньку мне принеси, покормлю я его. Вы трапезничать идите, Лизавета на поварне командует, не знаю, что она наготовила.

Марья просунула голову в дверь.

—Может, я на Варварку сбегаю, матушка? Ежели надо, вы скажите только.

— На Варварку нельзя, — покачала головой Марфа, — а вы попарьтесь потом, а то у вас ноги в грязи по колено.

Над Москвой играл тихий закат. Федор, устроившись на крыльце, склонился над рисунком. Лизавета отложила вышивание.

—Видишь, как получилось. Теперь и неизвестно, когда мы до Лондона доберемся.

— Доберетесь, — потянувшись так, что затрещала рубашка, парень смешливо добавил:

—Щи у тебя, Лизавета, вкусные, ровно как у матушки.

—Я у нее училась, — покраснев, девочка опять взялась за иглу. —А ты в Углич будешь приезжать, Федя?

Мальчик обнял ее.

—Ты чего носом захлюпала? Вы же сестры мои. Я вас и матушку, и Петеньку не брошу. Апосля Покрова появлюсь. Зимой рабочие по домам идут до Пасхи. Стены с башнями класть не будем, отделывать зачнем, а сие дело небыстрое, можно и вас повидать.

Он потрепал Лизу по каштановым кудрям.

—Жди, Лизавета.

—Я буду, — кивнула девочка, глядя на стрижей, что метались в прозрачном, зеленоватом небе.

Свернув окровавленные тряпки, Марфа засунула их в дальний угол сундука, прикрыв одеждой.

——Как встану, дак выброшу незаметно, — она обнимала подушку, чувствуя на лице обжигающие слезы.

—Господи, почему так? Почему ты дитяти сему жить не дал? Я бы и любила его, и пестовала, — она встрепенулась.

—Говорил мне Джон, — вспомнила Марфа, — если я связь не найду, или что-то случится, то есть сигнал тревоги. Его и через Английский Двор послать можно. Отправлю письмо мистрис Доусон, по делам хозяйственным. Пусть в Посольском приказе хоша вдоль и поперек его читают, а она поймет, что делать с весточкой, — засыпая, Марфа пообещала себе:

—Все будет хорошо.

Закрыв дверь крестовой горницы, он тихо сказал:

—Марфа.

В свете летнего дня ее лицо казалось совсем юным, как в избе, когда ее волосы рассыпались по лавке, касаясь грубого пола. Только резкие морщины залегли в углах губ и щеки были бледны – ни кровинки.

— Федя, — она опустила голову в ладони, — Федя, милый мой, — Марфа глубоко вздохнула, — ты послушай меня...

Он уронил седеющую голову к ней на колени, Марфа поцеловала его в лоб.

—Не прощу себе, — пробормотал Федор Савельевич, — не прощу, что ты одна была, счастье мое. Но более всего не случится, — он поднялся, — я пойду к Борису Федоровичу. Мы повенчаемся, и ни в какой Углич ты не поедешь, — Марфа прижалась щекой к его руке.

—Федя, не надо из-за меня тебе на плаху ложиться. Хоша ты и зодчий государев, а все равно холоп монастырский, никто меня с тобой не повенчает. Если б то в Англии дело было, — она прервалась, — однако туда я теперь и не знаю, когда доберусь. Коли ты хоша одно слово обо мне скажешь, дак Годунов жизни тебя лишит.

Взглянув на посмотрел на караул стрельцов у ворот усадьбы, зодчий жестко сказал:

—Хоть бы и на плаху. Ты, Марфа, не указывай, как мне жизнью своей распоряжаться.

Зеленые глаза заискрились молниями так, что Федор даже отступил.

— Твоя жизнь, Федор, тебе не принадлежит, а только лишь Господу Богу, — она откинула голову назад, — коли ты на плаху ляжешь, от сего держава наша обеднеет. — Годунов что, — Марфа презрительно улыбнулась, — шваль худородная, временщик, а я Вельяминова. Мои предки земле Русской со времен великого князя Ярослава Владимировича служат. Я о земле своей радею и не позволю себе великого зодчего на смерть отправлять.

— Что я за мужик, коли за твой подол спрячусь! – зло ответил Федор Савельевич. —Поеду с тобой в Углич тогда. Пусть Годунов, что хочет со мной, то и делает.

— Федя, — шагнув к нему, Марфа оказалась вся в его руках, — любимый мой, не надо. Ты строить должен, а не умирать. Пожалуйста, — Марфа взглянула на него горькими глазами, и он опустил веки.

— Иди сюда, — он протянул руку, — хоть на одно мгновение последнее, Марфа, иди сюда. Дай мне тебя запомнить. Марфа обняла его.

—Хотела я тебя попросить…

— Все ради тебя сделаю, — Федор Савельевич повторил: —Все, Марфа.

— Федора моего оставь при себе, — Марфа положила голову ему на плечо. —Годунов прекословить не станет, коли ты пообещаешь, что проследишь за ним.

Он кивнул.