Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 66)

Спешившись на дворе подмосковной, Вельяминов помог жене выйти из возка.

– Федор, что ты царю скажешь, ежели он про Марфу спросит?

–Правду скажу…, – буркнул муж: «Марфу ему не достать, а мне все равно. Пущай что хочет, то и делает. Не стану я заради прихотей царских жизнь дочери калечить».

– Смотри, – остановилась Феодосия, – гости у нас. Я в опочивальню поднимусь, обожду тебя.

В окне крестовой палаты горели свечи.

– Кто сие? – спросил Федор у слуги.

– Матвей Федорович приехали, как не стемнело еще.

Матвей поднес к лицу руки, Он мыл и оттирал ладони, но все оказалось впустую. Пахли они гарью, пеплом, криком заживо сожженного человека. Вспомнив треск костей под конскими копытами, Матвей вздрогнул.

–Что надо? – Федор, не поздоровавшись, налил себе водки: «Сказал я, как надумаю, гонца пошлю».

Матвей вглядывался в осунувшееся отцовское лицо.

–Совсем седой стал, – пронеслось в голове.

– Батюшка, – осторожно начал Матвей, – был я сегодня в Иосифо—Волоцком монастыре по царскому приказанию…

– Еретиков жег? – Федор снова наполнил стакан: «От тебя за версту паленым несет. Велика доблесть беззащитных людей на костер посылать, есть чем гордиться».

–Можно? – Матвей показал на бутылку.

Федор вздохнул.

–В слободе Александровой водка перевелась? Иль ты ко мне похвастаться приехал? Дак избавь меня от сего, я на своем веку стократ поболе тебя убил, но в честном бою.

–Я про Башкина Матвея Семеновича рассказать хочу.

Взглянув в карие глаза сына, Федор вспомнил то, о чем никогда и никому, даже Федосье, он не говорил.

В Полоцке, он плохо спал. Болела нога, он ворочался, перед глазами все вставал окровавленный, серый лед. Перед рассветом Федор услышал шорох. Взяв кинжал, отодвинув холщовый полог, он заметил у колеса повозки шевелящуюся груду тряпья.

Вельяминов сначала не знал, как женщина доползла наверх, с разбитой головой и отмороженными в ледяной Двине ногами. Потом он понял, что заставило ее подняться к людям. В тряпье копошился младенец. Взглянув на него огромными, как у Богородицы, глазами, женщина что—то прошептала на незнакомом языке. Федор принял дитя в свои руки. Утром женщины у повозки не оказалось. То ли она уползла подальше, как зверь, уводящий охотников от норы, то ли умерла и труп успели убрать.

Дитя оказалось девочкой, черненькой, лет двух. Была она тихоней, что Вельяминову оказалось на руку. Спрятать малышку под грудой одеял и перин оказалось просто. Днем он кормил ее, вспоминая, как Марфа, вырывая у него ложку, стучала кулачком по столу: «Я сама!».

Малышка только открывала рот, словно галчонок. Ночью она прижималась к нему и сопела, засыпая. Федор крестил ее, рассудив, что Богу все равно, а ему с дитем и подавно. Баюкая девочку, он осторожно целовал ее мягкие кудряшки. Федор подумывал взять малышку домой, Феодосия с Марфой только бы порадовались. Боярин со вздохом напомнил себе, что не сможет прятать девочку весь долгий путь до Москвы.

Помог пан Зигмунт, заметивший, как блеснули в углу повозки детские глаза. Лекарь взглянул на Вельяминова, боярин кивнул. Через пару ночей пан Зигмунт унес девочку. Поляк шепнул: «Ее переправят в Литву». Федор так и не знал, как ее звали. На прощание, вцепившись в его руку, малышка жалобно всхлипнула: «Тате».

После ухода лекаря Вельяминов долго смотрел в низкий полог повозки, видя перед собой детские доверчивые глаза.

–Раз приехал, то рассказывай, Матюша, – сказал он.

Вельяминов—младший вздрогнул. Последний раз отец так называл его в детстве.

Трещала свеча. Федор затушил ее пальцами.

–Ты, Матюша, сейчас должен сам решить. Двенадцать лет назад ты по одному пути пошел, а сейчас можно по—другому. Сие от тебя зависит.

– Дак как же, батюшка, – поднял полные слез глаза Матвей, – не могу я от царя сие скрывать!

–Не можешь, дак не скрывай, – пожал плечами Федор: «Отправляй меня с Феодосией на костер. Когда дрова поджигать зачнешь, в глаза мне, отцу своему, взглянуть не забудь».

– Сие все она, – злобно прошипел Матвей: «Ведьма новгородская, еретичка, она тебя с толку сбила».

– Мне, Матвей, к той поре шестой десяток пошел. Неужто ты думаешь, что у меня своей головы на плечах не было? Ежели я что делал, дак только по собственному разумению.

– Отдай ее государю! – горячо сказал сын: «Ее на костер, а царь, ежели ты ее на суд приведешь, еще пуще доверять тебе будет. Марфу за него замуж выдадим, твои внуки на престол царский сядут!»

Федор усмехнулся.

–Совсем разум потерял. У царя двое сынов здоровых. Куда ты собрался племянников своих, даже если и народятся они, сажать? На какой трон?

– Сегодня есть, а завтра нет. Анастасия Романовна тоже в молодых годах преставилась. Отдай Федосью царю!

– Я скорей сам на костер пойду, чем позволю жену свою хоша кому пальцем тронуть. Что ты с Анастасией Романовной содеял, сие дело совести твоей, мне про то знать ни к чему. Про сынов царских ты не говорил, а я не слышал, ясно?

–Дак еретичка она! Сказано в Писании, «Волхвом живым быти не попустите», – ненавидяще сказал Матвей: «Она меня ядом опоила, чтобы наследников у меня не было!»

Федор сжал кулаки.

–Кончилось мое терпение. Слушай и запоминай. Не случится такого, чтобы я любовь свою предал, зря ты время теряешь. Хочешь доносить на отца, дак беги, я тебя не остановлю. Не знаешь ты, что такое любовь, не дал тебе Господь сего.

– Не дал, – отозвался сын. Рука Федора невольно потянулась через стол. Он погладил золотые локоны.

– Что он тебя, Матюша, как ты юношей был, сломал и воле своей подчинил, сие вовсе не любовь. Не по своему желанию ты к нему пришел. Помнишь, учил я тебя диких коней объезжать? Силой ты сие делаешь, где здесь любовь—то?

–Прощай, батюшка, – Матвей поднялся: «Хотел я тебя спасти, да, видно, не судьба. Федосью твою на твоих глазах перед костром обесчестят, люди государевы в сем деле мастера. И Марфу вместо трона московского то же ждет. Когда дочь твою, в грязи и позоре, насильничать зачнут по царскому повелению, ты посмотри ей в глаза, как мне велел!»

Федор занес было руку на сына, но отдернул брезгливо.

–Дочь мою тебе не достать, далеко она, а жену я скорее своей рукой убью, чем на поругание отдам. Готовьте мечи, дешево меня не возьмешь, я и вас прихвачу, сколь успею.

– Куда ты Марфу дел? – взвизгнул Матвей.

–Пошел вон отсюда, – равнодушно отвернулся Вельяминов: «Не узнать сего ни тебе, ни государю, хоша глаза себе все высмотрите».

Выматерившись, Матвей остановился на пороге.

–На твоем месте, батюшка, бежал бы я сейчас из Москвы быстрее ветра.

–На твоем месте, – бросил Федор, – я бы сейчас удавился. Дак и на то у тебя смелости не достанет. Стыдно мне, что я твой отец. Хорошо, что мать твоя, Аграфена, не дожила до сего дня.

Хлопнула входная дверь. Федор уронил голову на стол: «Тако глаголаше, егда плакаше: сыне мой, Авессаломе, сыне мой, сыне мой».

В опочивальне Феодосия расчесывала льняные, с серебряными нитями, волосы.

– Дай мне, – взяв гребень, Федор разбирал густые пряди.

Феодосия прижалась губами к мужниной руке.

– Встань—ка, – попросил он.

Он расстегнул жемчужные пуговки на ее летнике. Феодосия выступила из упавшего на пол шелка. Легко, как пятнадцать лет назад, подхватив ее на руки, Федор опустил жену на ложе.

– Что Матвей приезжал?

– Расстаться нам пришла пора, Федосеюшка, – собравшись с силами, сказал Федор: «Бежать тебе надо, схорониться. Матвей с отрядом Башкина Матвея Семеновича в Иосифо—Волоцком монастыре самолично сжег. Его там в застенке держали».

Потемнело лицо Феодосии, заледенели серые глаза.

– А ты?

–Я отродясь на поле боя не отступал, и сейчас не время начинать. Только не хочу я тебя за собой на смерть вести…, – он приник губами к нежному плечу: «Нет ли у тебя травы какой, чтобы смерть мгновенно настала?»

– Мгновенно – нет. Есть травы ядовитые, но два—три дня помирать придется, как отвар выпьешь. Мучиться будешь, а все одно и в мучениях они тебя на пытку обрекут.

–Да я заради тебя спрашиваю, – Федор улыбнулся: «Сам я смерть приму, как воину положено, с мечом». Он взял ее лицо в ладони: «Какая ты красивая у меня, Федосья! Истинно, благ Господь ко мне был, и нечего мне у него более просить».

– Не стану я своей рукой себя жизни лишать, Федя, грех сие.

– Тогда доверься мне. Для меня не грех, а доблесть тебя от позора и поругания уберечь.