Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 64)

– Кто тебя послал? – Петя надавил на клинок.

– Боярин мой, Матвей Федорович… Не губи, – взмолился неизвестный.

Петя коротко ударил его в шею. Вонзившись в кость, клинок застрял. Нападавший выгнулся, на губах выступила кровь. Он жил, цепляясь сильными пальцами за горло. С силой выдернув клинок, Петя располосовал рану глубже. Засипев, умирающий затих.

Петя взглянул на руки. Сдерживая подступившую тошноту, юноша подставил ладони под струи ливня. Под ногами пузырилась кровь, смешанная с грязью. Петя упал на колени, его вырвало в лицо мертвеца. Увидев распахнутую рану, в которой собиралась дождевая вода, Петя опять вывернулся наизнанку.

Светловолосый парень приблизил лицо к прутьям. Узник вгляделся в него. Ясные, красивые карие глаза смотрели прямо.

– Ты Матвей и я Матвей, мы тезки. Помнишь боярина Вельяминова, Федора Васильевича?

Башкин кивнул. Обмениваясь с монахом несколькими словами, он почти разучился говорить. Речь растворялась во тьме, в чаде факела: «Вроде и есть слова в голове, – озабоченно подумал Башкин, – но раскроешь рот, и они исчезают».

– Сын я его, Матвей Федорович.

– Нет, – пронеслось в голове у Башкина, – тот выше был и шире в плечах, и звали его не так:

–Как его звали? – нахмурился Башкин, пытаясь вспомнить: «Нет, не помню. Он мальчик совсем был, про корабли мне говорил. Сказал я на него, дак я муку какую претерпевал».

Он ужаснулся звуку своего голоса. Из горла вырывался то ли хрип, то ли карканье: «Жив Федор Васильевич?»

– Жив, – заверил пришедший, – что ему сделается.

– Жена его, Федосья Никитична, жива ли?

– Знаешь ты ее?

– Как не знать, – узник открыл черный рот с обломками зубов: «Она нам тоже помогла тем летом».

Башкин боязливо подумал:

–Неужели боярин Вельяминов прислал за мной сына? Неужели мне суждено увидеть свет Божий?

– Ты помочь мне пришел? – он подслеповато щурился. Лицо гостя расплывалось в темноте, ровно морок он был, а не живой человек.

Матвей Вельяминов припал к решетке: «Помочь».

Оттащив труп в канаву, Петя поднялся в горницы.

–Я человека убил. Узнал меня Матвей, подослал холопа с кинжалом.

Глава Московской компании смотрел в землистое лицо юноши. Дженкинсон вспомнил, как легко входила шпага в тело противника, как лилась на утоптанную землю темная кровь:

–Сколько лет мне тогда было? Тоже, как Питеру, восемнадцать…, – он наполнил бокал:

–Сядь, успокойся.

Юноша залпом выпил вино.

– На Москву мне надо. Венчаться и увозить ее.

– Кого ее? – не понял Дженкинсон.

– Сестру Матвея младшую единокровную. Я ее с детства знаю, я сюда за ней ехал. Свататься.

– Посватался? – Дженкинсон стал одеваться.

– Куда вы?

– С тобой на Москву, – проворчал купец: «Ты невесту крадешь, что ли? Родители ее против?»

– Родители не против, но царь Иван тоже хочет ее себе в жены взять.

– Шпагу не забудь, – коротко приказал Дженкинсон.

По пути наверх, опираясь на заботливую руку Матвея, он опять посчитал ступени. Их оказалось сто двадцать. Яркий свет ударил в глаза, Башкин зажмурился. Он почти ничего не видел. «Как же я писать буду? Но я диктовать смогу, как Феодосий».

– Федор Васильевич где?

– Ждет нас, – услышал он спокойный голос: «Сюда иди, здесь возок».

Перед ним открыли низкую дверь. Внутри было тихо. Матвей помог ему усесться. «Сейчас поедем».

—Матвей знает, что я здесь, – выпалил Петя, ворвавшись в крестовую горницу Вельяминовых: «Он ко мне холопа подослал, с клинком, но я его убил!»

–Сядь, не тараторь, – приказал Вельяминов.

– Да что вы все заладили – сядь да сядь, – крикнул юноша: «Я человека убил!».

Федор с размаха залепил ему пощечину. Петя заморгал.

–Ничего, – утешил его Вельяминов: «У каждого свой первый раз бывает. У меня в пятнадцать лет сие случилось, а с тех пор и не считал я».

–Вы воин, вы другое дело…, – Пете бросилось в глаза, как постарел всего за несколько дней Федор Васильевич.

–Ты теперь тоже воин. Ты царю дорогу перешел, думаешь, сие тебе так просто с рук сойдет? Сейчас Марфа с матерью спустятся, благословим вас.

Они стояли в разных углах горницы. Марфа, с заплетенными косами, в нежно—зеленом летнике, показалась Пете не девчонкой, виденной им в подмосковной. Она зашла с опущенной головой, искоса взглянув на него, забрызганного грязью, с влажными от дождя волосами.

–Сватается к тебе Петр, дочка, – взяла ее мать за руку: «Что скажешь?»

Марфа только кивнула.

–Венчаться вам надо немедля, – Федор прошелся по палате: «Венчаться и уезжать отсюда».

– Но почему?

– Ищут Петра, брат твой Матвей узнал его. Мы его дитем от смерти уберегли, дак и сейчас на нее не предадим.

– Ежели ты жена венчаная, – добавила Феодосия, – окромя как с мужем рядом, другой дороги нет. Хочешь такую судьбу или другое выберешь? Тебя еще один человек хочет в жены взять.

– Кто?

– Государь Иван Васильевич на престол хочет тебя посадить, в царицы московские.

На длинных ресницах девушки заблестели слезы.

–Учили вы меня, что нет ничего дороже чести, что бесчестно за нелюбимого замуж идти. Я себя только тому отдам, кого люблю всей душой…, – она запнулась: «Тебе, Петя, коли люба я тебе».

Они опустились на колени перед иконой, что сняли со стены Феодосия и Федор Вельяминовы.

В возке душисто пахло сухим сеном:

–Ехать будет мягко, даже поспать удастся…, – понял Башкин. Пошарив рукой, дотянувшись до двери, Башкин неуверенно позвал: «Матвей Федорович?».

На монастырском дворе Матвей поднес горящий факел к груде сена. Оно весело, ярко вспыхнуло, возок заходил ходуном. Зайдясь в кашле, Башкин снова попытался распахнуть дверь. Удушливый дым выедал глаза, забивался в рот:

–Я ему все сказал, и об отце его, и о Феодосии, – успел подумать Башкин, – зачем он меня жжет? Раздался треск, потянуло свежестью, Башкин вслепую пошел туда. Он помнил, что от нее тоже пахло чистым ветром и летними травами.

Стенки возка рухнули. Горящий человек вывалился наружу в неумолчном крике. Вопли заглушил монастырский колокол. Матвей перекрестился. На голове Башкина тлели остатки волос, съеживалась кожа, вытекали глаза. Развернув коня, Матвей проехал по обуглившемуся, слепо ползущему куда—то Башкину. Сожженные кости хрустнули, на подковах осталась белая масса. Втоптав останки в землю, Матвей крикнул государевым людям: «В седло!».

Энтони Дженкинсон никогда не видел такого венчания. В темной церквушке витал запах ладана, подрагивали слабые огоньки свечей. Родители невесты, пожилой, мощный боярин, и высокая, ему под стать, очень красивая женщина стояли сзади.

В Лондоне никто бы не поверил, что владелец «Клюге и Кроу» венчается, словно последний оборванец, в наскоро отчищенном кафтане, с исцарапанными руками.

– Имаши ли Петр, произволение благое и непринужденное, и крепкую мысль, пояти себе в жену сию Марфу, юже зде пред тобою видиши? – спросил высокий монах в потрепанной рясе и надвинутом на лицо клобуке.

– Имам, честный отче.