Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 63)

–Авессаломова участь, говоришь? Поглядим, как оно обернется.

Марфа растянулась на низкой, покрытой шкурами лежанке. В очаге плясал огонь, в его отсветах тело девушки казалось высеченным из мрамора. Она попыталась прикрыться. В углу стоял кто—то темный. Марфа не понимала, смотрит ли тень на нее, или опущены его глаза.

–Как взглянет он на тебя, так и смерть твоя придет…, – Марфа нащупала кинжал. Глаза человека распахнулись. Из янтарных, волчьих, он стали холодными, словно вода в омуте. Он поманил Марфу к себе. Девушка покорно встала. Клинок выпал из ослабевших пальцев. Переступая босыми ногами, она пошла за ним. На пороге Марфа обернулась. Брошенный кинжал поблескивал на полу.

– Марфа! – услышала она голос в свисте ветра, бьющего в дверь: «Беги!»

Тень заслоняла выход. Метнувшись к очагу, схватив кинжал, Марфа несколько раз ударила в темноту. Раздались хрипы и стон, горячая кровь потекла по рукам.

– Марфа! – она встрепенулась. Феодосия сидела на ее постели со свечой.

– Дурное привиделось, матушка, – пожаловалась девушка. Марфа ахнула. Руки девушки и вправду испачкала кровь.

– Новолуние пришло, – невозмутимо кивнула мать: «Не бледней, не первые крови у тебя, пора привыкнуть. Складывайся, мы на Воздвиженку едем. Много не бери с собой».

– Ночью? – опешила Марфа: «Зачем?»

– Надо, – вздохнула Феодосия: «Поторопись, милая».

Федор Вельяминов читал при свече грамоту, доставленную с Английского двора.

–Пишет Петька, что они поехали в Александрову слободу царю представляться. Не узнает его Иван то?

–Царь его ребенком видел, и то всего раз. Пете тогда года два али три было, как узнать, – пожала плечами Феодосия: «Тем паче Петя говорил, что прислали его сюда слушать, рта он не раскроет».

Федор сжег письмо.

–Нельзя, чтобы они с Матвеем встретились. Боюсь я, сын мой Петра не забыл.

– Федор, а кто свенчает их в тайности?

– Знаю я одного человека надежного, – Федор взглянул на двор: «Готов возок. Поехали».

Петя раскрыл окно. День начинался не шибко, на востоке небо словно расписали золотом. Звонили колокола Покровского собора, за белокаменными стенами крепости виднелись крыши царских палат. Молчала Александрова слобода, будто и не было в ней никого.

Воронцов заскучал по шумной Москве. Суетно было в столице, шастали по торговым рядам на Красной площади подлые людишки, норовившие залезть к тебе в карман, но Петя неожиданно почувствовал себя на Москве, как дома.

Он бродил среди лавок, приценивался, пробовал уличный харч, смотрел на привычную торговую круговерть. Любуясь дивными очертаниями Кремля, Петя подумал, что Москва, где он родился, была для него раньше сном. Теперь над его головой явью плескалось синее небо. Галдели птицы, вокруг многоголосьем перекликалась площадь.

В царском дворце стояла неспокойная тишина. Петя вспомнил рассказы брата о безветренном море, замирающем перед ураганом. Государь принимал их в тронном зале. На трапезе собралось полтысячи человек. Английская делегация сидела за отдельным, но близким к государю столом. Петя слышал о богатстве царских обедов.

На столах стояли золотые, изукрашенные драгоценными камнями, тяжелые кубки, подавали разом сотни жареных лебедей. Перед третьей переменой блюд слуги занесли в зал огромные серебряные чаны с живой рыбой, доставленной с Белого моря.

Матвея Вельяминова Петя узнал сразу. Родственник сидел чуть ниже царя.

–Если бы не черный кафтан, и не скажешь, что двенадцать лет минуло, – хмыкнул Петя, – Матвей Федорович не меняется вовсе, хоша ему скоро четвертый десяток пойдет…, – белые щеки троюродного брата играли юношеским румянцем. По плечам Матвея рассыпались длинные, золотистые волосы.

Толмач у царя был преотвратный. Пете хотелось его поправить, однако юноша вовремя себя одергивал.

–Значит, просите вы, чтобы морским путем в Холмогоры, и на все побережье Белого моря, только ваши корабли могли ходить? – переспросил царь.

– Да, ваше величество, – поклонился Дженкинсон: «Учитывая предложенные нами цены, и то, что Приказ Большой Казны будет первым совершать у нас закупки, мы считаем это справедливым».

–Совсем обнаглели англичане, – буркнул Матвей. Дженкинсон вопросительно посмотрел на толмача, тот замялся. Положив руку на плечо боярина, царь ухмыльнулся: «Шутим мы».

Усмехнувшись краем красивых губ, Матвей посмотрел в глаза Петру. Воронцов похолодел. Недобрый огонек горел в ореховых глазах.

Петя шифровал донесение для Елизаветы, под диктовку Энтони Дженкинсона.

–Также царь Иван разрешил построить в Вологде канатную фабрику. Льна в России много, и он чрезвычайно дешев. Монополия для Московской компании на проход судов по Белому морю утверждена, хотя многие бояре, в том числе и царский любимец Матвей Вельяминов, несмотря на подарки, им посланные, были против такого исхода.

– Слыхал я, Питер, что царь который год Матвея привечает. Помнишь ты его?

– Как не помнить…, – посыпав свежие чернила песком, Петя дунул на грамоту:

–Матвей должен был на моей старшей сестре жениться, но царь приказал Марью ему на потеху отдать. Она понесла от царя и ядом себя опоила. Еще писать будем?

Дженкинсон велел:

–Спустись на двор, глянь, где гонец. Как закончим, отправлять его надо.

Петя толкнул дверь. Слезы, залившие лицо, смешались со струями дождя. Всхлипнув, он прислонился к стене терема.

Сзади шепнули: «Здравствуй, Петруша Воронцов, вот и свиделись». В спину Пете уперлось острие кинжала.

Последние двенадцать лет Матвея Башкина будил грохот тяжелой двери, отделявшей самый глубокий в Иосифо—Волоцком монастыре подвал, от крутой, со щербатыми ступенями, лестницы.

Лестницу он видел двенадцать лет назад, но хорошо ее запомнил. Припадая на искалеченную ногу, он считал ступени. Оказалось их больше ста. Тесные клетушки ограждались от освещенного единым факелом прохода проржавевшими, намертво засевшими в камне прутьями. Ему бы и не удалось выдернуть ни одного. Все двенадцать лет его держали прикованным к стене.

Башкин поднял скрюченную, но все равно отягощенную кандалами руку:

–Они меня боятся. Я едва могу ходить, я однорук, а они боятся.

Кроме него, в подвале никого не осталось. Максима Грека когда—то держали в обители почти с почетом, в келье с окном, откуда он видел небо и озеро.

Башкина привезли сюда на исходе осени, когда по синей глади плыли палые листья. Пахло грибами и морозной свежестью. Архимандрит Герман, сопровождавший заключенного из Москвы, молча помог ему выбраться из возка. Игумен Гурий заметил: «Он здесь ненадолго».

Гурия, позже архиепископа Казанского, Башкин пережил. Владыка умер два года назад.

Новости он узнавал от монаха, приносившего еду и убиравшего за ним. За двенадцать лет тюремщик привык к узнику. Инок бурчал себе под нос, вычищая клетку или забирая миски с пола. Башкин узнал, что до него в подвале держали Вассиана Патрикеева, сгрызшего от голода свои руки. Покойный нестяжатель Вассиан обличал учеников Иосифа Волоцкого, основателя монастыря:

–Сел не держати, ни владети ими, но жити в тишине и в безмолвии, питаясь своими руками.

– В тишине и безмолвии…, – пробормотал Башкин. Дверь единожды громыхнула: «Жаль, что Вассиан умер. Нам бы нашлось о чем поговорить».

Счет времени он вел по еде. В дни престольных праздников кормили лучше. Монах иногда говорил Башкину, который сейчас год.

Первые три года боярину часто снилась прошлая жизнь, но сны становились реже. Ему оставалось только думать, благо никто не нарушал его одиночества.

Сначала узник думал о ней. В тюремной ночи ему грезились льняные волосы, серые глаза. Когда он метался в лихорадке, ее прохладная ладонь остужала лоб, когда он бился в рыданьях, ему чудилось, что боярыня утешает его. Потом видение исчезло.

Если бы Башкину позволили бумагу и перо, он бы писал и писал, до конца дней своих. Ему только оставалось складывать свои мысли в слова. Книг ему не давали, даже Библию, тем более Библию. Впрочем, он помнил наизусть и Писание, и поучения отцов церкви, и даже слова Лютера. Привалившись к сырой стене, в темноте и затхлости он мысленно читал, отмечал несоответствия, комментировал и спорил.

Макарий сказал: «Благодари Господа, что не сожгли тебя. Государь, в неизбывном своем милосердии повелел сослать тебя на покаяние в монастырь навечно».

Башкин тряхнул кандалами: «Если каяться, то не перед раскрашенной доской, а здесь, где нет никого, кроме меня и Бога».

В проходе мелькнула тень. Сначала узник решил, что пришел монах. За года, проведенные впотьмах, зрение у него ослабло. Приглядевшись, он понял, что ошибся. Человек в черном, монастырского покроя кафтане, улыбнулся: «Здравствуй, Матвей Семенович».

У Пети заледенела спина. Человек сзади провел по ней клинком. Он уткнул кинжал в левый бок юноши, ниже ребер.

– Ежели в ребра метить, – свистящим шепотом объяснил он, – клинок на кость может натолкнуться. Лучше сюда. Истечешь кровью, аки боров на забое.

Степан наставлял Петю:

–Если сзади на тебя нападут, одной рукой тяни противника за руку, а второй упрись ему в подбородок, и голову заламывай. Бросишь его на землю, и сразу коленом грудь прижми.

Петя сделал в точности, как велел брат. Неизвестный рухнул в жирную грязь, юноша навалился сверху. Разжав пальцы, нападавший выпустил кинжал. Выхватив свой, дамасский, подаренный Степаном, Петя приставил острие к горлу незнакомца.