Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 61)

–Да за кого на Москве идти? Здесь грамоте мало кто обучен, о чем я с ними разговаривать буду? Батюшка другая статья, но где найти на него похожего? В Европу мне тоже не попасть. Раньше мы хоша с поляками не воевали, а теперь со всем миром перессорились.

– Сватаются к тебе?

–Мне пятнадцать только исполнилось, – Марфа помолчала, – но сейчас свахи зачнут ездить. К Покрову голову венцом и покроют. Что ты такой мрачный? – недоуменно спросила девушка.

Петя молча переломил хлыст.

–Поехали, – таинственным голосом сказала Марфа, – покажу тебе место заповедное, мне про него матушка говорила.

Федору снился Полоцк.

Обозы с ранеными стояли на берегу Двины, напротив разрушенной огнем русских орудий крепости. Февраль выдался сиротским. Под колесами возов хлюпал талый, грязный снег. Лед на Двине давно был хилым.

Федор очнулся от боли в ноге. С трудом перевернувшись, он улегся на бок. Так меньше ныло раздробленное пулей колено. Он откинул холщовый полог повозки. Пахло весной, ветром с Ливонского моря, победой.

Город лежал на противоположной стороне реки. В сером небе блестели золоченые купола церквей, беспрестанно звонили колокола.

– Странно, – подумал Федор, – вроде не праздник сегодня, что они заливаются?

Пан Зигмунт, польский лекарь, залезши в повозку, хмуро поздоровался. Он занялся осмотром раны.

–Хорошо, – удовлетворенно сказал он по—русски. На границе все знали оба языка: «Заживает хорошо, правильно, что почистили».

Федор предпочитал не вспоминать, как чистили рану, с помощью водки и раскаленных на огне щипцов.

– Ходить буду? – спросил он.

– Не враз, но будете, – обнадежил лекарь: «Хромать тоже, но лучше так, чем без ноги».

Попробовав пошевелить ногой, Вельяминов скривился: «Пан Зигмунт, чего колокола звонят?»

– Евреев крестят, – искоса взглянул на боярина поляк: «Кто согласился».

– А кто не согласился?

Лекарь указал на мост над Двиной. Темную толпу окружала цепь вооруженных стрельцов. К обозам доносился детский плач и завывание ветра. Людей сбрасывали с моста, серый лед краснел от крови. Стрельцы, спустившись к реке, добивали выживших. Федор заметил на холме царские шатры. Иван Васильевич, верхом на коне, окруженный боярами, рассматривал мост.

Федор полежал, ощущая влагу на ресницах. Растерев колено, он стал одеваться.

Солнце клонилось к западу, стрекотали кузнечики, над Москвой—рекой кружили чайки. Выйдя на луг, Феодосия опустилась в высокую траву. Пальцы подрагивали, строчки плясали перед глазами.

– Милая Тео! Я ввязался в одну историю и теперь, кажется, придется мне умереть. Я не в обиде на Всевышнего, потому что Он дал мне тебя.

Если бы ты сейчас оказалась рядом, как в Колывани, я бы взял тебя за руку и увел с собой, а там будь что будет. Не могу простить себе, что у меня не хватило смелости, а теперь поздно.

Я завещал похоронить меня в Западной Африке, среди людей, ставших мне братьями. Помяни меня в своих молитвах, милая Тео, и поцелуй Марту. Она, наверное, совсем большая. Посылаю тебе свою любовь, вечно твой,

Джеймс Маккей

Внизу она нашла приписку, другим почерком:

–Фрау Тео, согласно воле капитана Маккея посылаю вам это письмо. Он был ранен, защищая свое поселение от нападения португальских работорговцев. Капитан скончался на рассвете 20 декабря 1564 года.

Феодосия прижала письмо к губам. Подойдя к реке, разорвав бумагу на клочки, женщина пустила их по ветру. На луга опускался багровый, тревожный закат. Феодосия увидела на московской дороге всадника на гнедой лошади.

Марфа стояла по щиколотку в воде, приподняв подол.

–На острове сторожка, ее батюшка сам срубил. Матушка сказывала, что там очаг из валунов и стены медвежьими шкурами увешаны! Они там ночуют иногда. Я бы и сама хотела на шкурах полежать!

Представив, как он укладывает Марфу на медвежью шкуру, Петя жарко покраснел.

Надев туфли, Марфа поморщилась.

– Песок попал.

Присев, Петя снял с нее обувь. Узкие ступни девушки испачкал песчинки.

–Давай отряхну, а то ноги натрешь.

Марфе захотелось коснуться его темно—каштановых кудрей.

Петя аккуратно счищал песок с маленьких пальчиков с розовыми ноготками. Он пытался в уме считать дроби, раньше это всегда помогало.

Стянув с себя кафтан и рубашку, юноша снова зашел в озеро. Стоя к Марфе спиной, набрав в ладони воды, он вылил пригоршню себе на голову и спину. Полегчало, но Петя не рискнул поворачиваться к ней, пока не ощутил, что тянущая боль исчезла.

– Совсем дурак, – прыснула Марфа:

–Поехали, родители заждались. Подержи мне стремя…, – завидев ограду усадьбы, девушка озабоченно сказала: «Матушка у ворот стоит. Что стряслось?»

– Быстро в горницу, переоденься и носа не высовывай, – велела Феодосия дочери.

– Что такое…, – начала Марфа.

– Быстро! – подтолкнув девушку, Феодосия обернулась к Пете: «Гони в Москву и жди вестей от нас. В дом тебе заходить нельзя, Матвей приехал с царевой волей».

На холеной руке Матвея в тяжелом перстне играл кровавыми огоньками рубин. Вельяминов—младший носил черный, монашеского покроя кафтан. Густые, золотистые локоны рассыпались по плечам.

– Говорил я, батюшка, – Матвей налил себе вина, – переезжай в слободу Александрову. Возле царя куда лучше, зачем в глуши сидеть? Государевых людей много, а вести нас, окромя царя, некому.

– Предлагаешь измену выгрызать и выметать? Не по мне сие занятие, Матвей, годы не те. Мне бы жизнь дожить спокойно.

– Ежели я тебе скажу, что Иван Васильевич желает тебя во главе людей государевых поставить?

Матвею показалось, что в лазоревых отцовских глазах промелькнул интерес. Федор смерил сына с ног до головы долгим взглядом.

– Не след с такими делами торопиться. Кудри, погляжу, так и не остриг?

– Не остриг, – дерзко ответил Матвей.

– Ну—ну, – протянул Федор. Отбросив скамью, он поднялся:

–Ты как посмел рожу свою мне показать? Забыл, что у меня рука тяжелая? Я тебе тогда что велел? Чтоб духу твоего здесь не было, пока я жив. Я пока жив, как видишь. Встань, что перед отцом расселся?

– Батюшка…, – Матвей схватился за щеку. Отцовская рука не потеряла силы. На карих глазах выступили слезы.

– Ты меня не жалоби…, – усмехнулся отец: «Сопли подотри и молчи, когда я говорю. Воле государевой служить, сие честь великая, а ты царю в сем деле не подмога».

Лицо младшего Вельяминова залила краска. Матвей хотел что—то сказать, но Федор прервал его:

–Мало я тебя поучил? Я не поленюсь и на конюшне тебя выпороть, ежели нужда придет. Слушай меня. Вы, говорят, клятву в верности государю наособливо приносите.

Матвей кивнул.

–В клятве той сказано, что от семьи своей отречься надо, так?

–Так, батюшка…, – Матвей не поднимал глаз на отца.

– У тебя семьи нет, а у меня есть, о сем ты подумал?

– Государь подумал. Ты бы дал мне сказать, что он передать велел.

– Говори, – хмыкнул Федор.

Сложив в сундук шелковое платье, взяв сарафан, Марфа приподняла край сорочки. Повертевшись из стороны в сторону, девушка посмотрела на свои ноги. Ноги были стройные, грудь маленькая. Поджав губы, Марфа принялась расчесывать волосы.

–Переоделась? – мать зашла в светелку: «Давай я тебе косы заплету».

Марфа не дружила с гребнем. Торопясь, девушка всегда спутывала бронзовые пряди. Марфа устроилась на скамеечке у ног Феодосии.