Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 53)

–Тело не отыскали еще…, – Феодосия отерла глаза.

–Могут и вовсе не отыскать, – жестко сказал владыка: «Мало ли на Ладоге с Онегой каждый год людей тонет? Но без христианского отпевания душа покоя не обрящет».

После канона читали стихиры Иоанна Дамаскина.

–Для людей суета все то, что не остается по смерти: не остается богатство; слава не идет. Ибо как только пришла смерть, все это исчезло. Потому возопием Христу бессмертному: упокой преставившегося от нас там, где всех веселящихся жилище…, – разносился по храму звонкий голос чтеца.

–Где пристрастие к миру? Где золото и серебро? Где множество рабов и слава? Все это персть, все пепел, все тень. Но, придите, возопием Бессмертному Царю: Господи! вечных благ Твоих сподоби преставившегося от нас, упокояя его в нестареющем Твоем блаженстве.

Феодосия сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. Марфа крепко держала ее руку.

–Вспомнил я слова пророка, вопиющего: «Я земля и пепел», и еще заглянул в гробы и увидел кости обнаженные, и сказал: итак, кто же царь или воин, или богатый, или убогий, или праведник, или грешник?

– Истинно, – шептала женщина, – прах и пепел мы.

После чтения евангельских отрывков о воскресении полагалось петь «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…», но гроба в храме не было, поэтому хор начал «Вечную память».

–Маменька, а теперь что? – девочка шмыгнула носом.

Теперь поминальный обед, Марфуша…, – Феодосия поискала глазами мужа.

Мрачным было лицо боярина. Федор вспоминал, как Никита Судаков, в первую их встречу, когда Вельяминов только ехал в Орешек, сказал:

–Ты, Федор Васильевич, хоша и думаешь об сих вещах, однако не родился в них, не знаешь, каково жизнь, словно в остроге провести. Тяжелее всего, что живешь и думаешь, нет выхода иного, кроме как с жизнью расстаться. И на том спасибо, ежели Господь даст кончину в своей постели, а не в огне или на плахе.

–Не дал в своей постели, – горько думал Федор: «Но, может, так и лучше. Сколько лет он по Ладоге ходил, ровно родная земля было ему озеро».

Полная луна встала над Новгородом. Устроившись на сундуке, Марфа глядела в окно на крупные звезды.

–Господь всеблагий, – шептала она, – пусть дедушке у тебя хорошо будет. Обещаю, что баловаться не стану, и маменьку с батюшкой буду слушаться. Дедушка такой добрый был…, – девочка подняла голову. Отец стоял со свечой на пороге горницы:

–Спать пора, доченька, – ласково сказал Федор.

Батюшка, а правда, когда умрешь, свидишься со всеми у престола Божьего?

– Правда, – подоткнув на дочери одеяло, Федор поцеловал ее в лоб.

– А где сейчас дедушка?

– В царстве Господнем, с праведниками пребывает.

– Почему все меня бросают? – слеза скатилась по щеке Марфы: «Дедушка утонул, с Петенькой я не свижусь более».

– Когда ты маленькая была, и Петя уехал, тоже говорила, что не свидишься…, – улыбнулся Федор:

– Однако вы сейчас повстречалась, может, и еще встретитесь.

– Правду говорят, что война начнется? Сегодня, как дедушку поминали, я слышала, гости сие говорили.

– По всему выходит, что да. Спи, милая…, – Федор услышал отчаянный шепот: «Ежели тебя на войне убьют, мы с маменькой одни останемся?».

– Не убьют меня, Марфуша…, – он тихо закрыл дверь горницы.

Феодосия сидела на постели, уставившись на бревенчатую стену.

–Ложись, – Федор обнял жену: «На тебе лица нет».

В неровном пламени свечи заблестели ее глаза:

– Федор, посмотрела я отцовские бумаги. Как знал он, что помирать ему скоро. Все продано, все завещано, долги уплачены, по распискам все получено.

– Я тебе больше скажу, батюшка твой деньги в Европу вывел.

– Знаю я, – кивнула жена:

–Герр Клюге говорил, что судаковское золото вложено у пятерых купцов. Буде нужда настанет, можно его получить, да с прибылью. Только, Федор, это как если бы деньги на небе были. Где мы, и где те купцы?

– Кто знает, милая, – Федор коснулся губами ее щеки, – как судьба сложится? Батюшке твоему в ноги поклониться надо. Не видал еще я, чтобы о семье так заботились.

–Как я еще маленькая была, – Феодосия устроилась в его надежных руках, – батюшка учил меня, что дороже семьи родной ничего у человека на свете нет. Федор, я все думаю, ежели что, как я с Марфой одна останусь?

–Не останешься,– он поцеловал теплые, льняные волосы: «Я всегда возвращаюсь, дак и сейчас вернусь. Куда я без тебя?»

Феодосия распустила косы.

– И мне без тебя не жить.

Подняв голову с его плеча, она с тревогой вгляделась в лицо Федора.

– Когда провожать тебя?

– Семнадцатого января тронемся…, – он помолчал: «Конницу я веду, еще Глинский с Захарьиным со мной и царь татарский, Шигалей».

– А дальше что?

– Дальше война. Пока Ливония нашей не станет.

Эпилог

Карибское море, 1560

Ворон дрался сразу с тремя. Один из нападавших скорчился в грязи, изо рта толчками выплескивалась кровь.

Они выследили его, когда Ворон выходил из кабака. На втором этаже пивной сдавались комнаты с почасовой оплатой. Он встречался там с агентом. Ворон почти дошел до набережной, когда трое перегородили ему дорогу в узком проулке. Увернувшись от выпада, он полоснул одного шпагой снизу вверх. Человек истошно завопил, но в Порт—Рояле такие крики были делом обычным. На драки здесь никто внимания не обращал.

Это были испанцы, точнее кастильцы, Ворон отличал их сразу. Он отражал удары последнего из трех:

– Здорово я насолил Филиппу, если за мной посылают головорезов из Старого Света. Словно здесь своих не хватает.

Шпага испанца чиркнула по белоснежному рукаву рубашки Ворона. На льне расплылось кровавое пятно.

– Утрись, англичанин, – нападавший презрительно рассмеялся.

Он был далек от истины, но никто не стал его поправлять. Ворон одним движением вонзил острие шпаги в живот противника. Испанец рухнул в лужу. Ворону надо было знать правду.

– Добей, Куэрво! – прохрипел раненый: «Будь милостив, добей!»

– Кто тебя послал? – Ворон намотал на острие шпаги его кишки.

– Карвальо…, – на губах испанца выступила кровавая пена, он затих.

«Жемчужина» стояла в укромном заливе, куда не заходили испанские корабли. Запершись в капитанской каюте. Ворон велел его не беспокоить.

Три года назад, в Танжере он не обещал вернуться, понимая, что не может забрать Беллу с собой. Но всю дорогу до Бордо ему хотелось крутануть штурвал:

–Если понадобится, я сожгу весь город, лишь бы она была рядом…, – понимал Ворон.

Каждую ночь Белла приходила к нему в снах, он ловил ее смех, ее дыхание, ее шепот. В Гамбурге стоя на вахте, он услышал оклик:

– Эй, на «Клариссе»!

– Что надо? – отозвался Степан. С палубы соседней шхуны донеслось:

– Капитан на борту?

– Я капитан.

– Письмо для тебя из Танжера. Забирать будешь?