Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 48)
–Вы дальше ходили? Вниз по Неве?
– Ходил, – кивнул Никита:
–Порт там надобно строить. Место болотистое и нездоровое, зато река в залив морской впадает. Он удобнее, чем в устье Наровы.
–На Нарове у нас есть крепость, царем Иваном Великим поставленная…, – Федор перегнулся вниз: «Поднимайте, и так полдня провозились!»
Пушки медленно поползли на канатах.
–Есть, – согласился Судаков: «Однако тамошняя гавань не защищена от ветра или неприятеля. Где Нева в море впадает, там островов много. Один остров и вовсе у входа в залив. В том месте и надо возвести крепость, никто вовек не сунется».
– По Ореховецкому миру, что ваши новгородцы со шведами заключали, не можем мы крепости на границе иметь, а там что ни на есть самая граница, – возразил Федор.
– Вы воевать собираетесь, – хмыкнул Никита: «Какое вам дело до договоров, хоша бы и вечных?»
–Мы не со шведами воевать будем. Никита Григорьевич, – Федор усмешливо взглянул на тестя, – кто тебе про войну сказал?
– Птичка напела, – рассмеялся тот:
–Выйди на базар в Новгороде, на цены глянь. Народ все скупает подчистую. Я на соли за последний месяц столько сделал, сколько за год не выручал. Люди не слепые, видят, что царь сюда войска стягивает. Но не о сем я с тобой хотел поговорить. Люди мы с тобой, Федор Васильевич, немолодые. Мне пятьдесят шесть, а ты на год меня старше, да?
– Пятьдесят семь на Федора Стратилата миновало.
–Ты, боярин, человек крепкий не по годам, могучий, однако все мы под Богом ходим. Может случиться, что мы с тобой аредовы веки проживем, но может и как с дружком моим давеча приключилось. Пришел он домой из лавки, прилег отдохнуть и не поднялся. Ему и пятидесяти не исполнилось. Сразу долговые расписки появились, вдова рыдает, сирот семеро по лавкам… – Никита вздохнул.
– Ты к чему клонишь, Никита Григорьевич?
–К тому, что дочь у меня одна и внучка тоже единственная. Ты сейчас на войну отправишься, я тоже не вечен. Вона Ладога, – указал Судаков себе за спину, – заберет, и тела не отыщут.
– Федосья с Марфой по моей духовной не обижены, читал ты запись.
–Бумага, Федор, бумагой останется. Ты не серчай на меня, но коли тебя на свете не будет, думаешь, Матвей отдаст вдове твоей да дочери все, что им причитается? – жестко спросил Судаков.
Федору вспомнились слова, брошенные в сердцах сыну в горнице Воронцовых. «Что трус ты, сызмальства твоего знаю, но не думал я, что ни совести ни чести ты не имеешь».
–Может и не отдать, – нехотя признал он.
–Ни ты, ни я из могил не подымемся, чтобы их защитить. Тако же и царь. Матвей, слыхал я, в любимцах у него ходит? – исподлобья взглянул на зятя Никита Судаков.
По лицу Вельяминова заходили желваки.
–Охолони, боярин, – похлопал его по плечу тесть:
–Дело известное, шила в мешке не утаишь. Матвей пусть творит, что хочет, мне сие неважно, однако навряд ли Иван Васильевич его обидит, так?
– Выходит, что так.
–То бишь забота о твоей жене и дочери на мои плечи ложится. Коли ты с войны не вернешься, а я жить буду, в том разе не переживай, за мной они как за стеной каменной. Но ежели я первым сгину, на сей случай придумал я кое—что.
Колывань
В библиотеке Клюге Феодосия нашла книгу на латыни, Ars Amatoria. Томик запрятали за толстой историей Геродота. Написал стихи римский поэт Овидий. Дойдя до третьей части поэмы, она почувствовала, как запылали щеки.
–Марфа еще не бойко латынь разбирает…, – Феодосия наткнулась на такие строки, что даже оглянулась вокруг: «Хорошо, что рядом нет никого».
Мужа она не видела с марта. Прошло пять месяцев с тех пор, как Вельяминов уехал на север. Раньше они тоже, бывало, расставались надолго. Федор ходил на Казань, к низовьям Волги, в Астрахань, на границу Дикого Поля. В Москве Федосье скучать было некогда. Боярыню занимали домашние хлопоты и служба при царице.
В Колывани все было иначе. Здесь она свободно ходила одна по улице, как в новгородском детстве. На Москве боярыни и не ступали на мостовую. Женщины ездили в возках, со слугами. Мужи московские, завидев Феодосию, опускали глаза, опасаясь встретиться взглядом с женщиной, сосудом соблазна. Здесь Феодосия чувствовала на себе совсем иные взгляды.
Отложив книгу, она устроилась, как любила, на правый боку. Глаза, что виделись ей, были серо—зеленые, и поселилась в них не привычная, спокойная уверенность, а тоска. Такая тоска, что хотелось птицей перелететь к нему и хоша немного, но тоску отвести.
Феодосия заснула. Опять привиделся ей белый домик на утесе над морем. Она сидела у очага с прялкой. Тепло было вокруг, словно и не свистел, не громыхал ставнями ветер. Она улыбнулась вошедшему темноволосому мужчине. То был муж ее, отец ее детей, но не Федор. Поднявшись ему навстречу, Феодосия обняла мужчину, коснулась губами его ласковых губ, вдохнула крепкий запах соли.
Феодосия рывком села в постели. Тишина стояла вокруг, за стеной посапывала Марфа. Подушка промокла от слез. Перевернув ее, женщина снова задремала, на сей раз без снов.
Орешек
–Когда воевать—то пойдете? – спросил Никита Судаков у зятя, налаживая парус.
Вельяминов переминался с ноги на ногу
– Тоже мне тайна, чудак человек, – Никита рассмеялся:
–Любая баба тебе скажет, что пока снег не выпал да реки не встали, конницу в Ливонию пускать не след, ино потонете в грязи. Зимы в тех краях сиротские, льда крепкого до Святок не жди. Выходит, что до января вы туда не тронетесь. Прав я?
– Прав.
–Время еще есть. Сейчас у нас конец июля, посмотрим, как оно сложится. Бумаги, кои тебе понадобятся, в усадьбе лежат, в ларце. Ключ я тебе отдал. Давай, Федор Васильевич, обнимемся на прощанье.
– Спасибо тебе, Никита Григорьевич.
– Феодосию с Марфой береги.
Выведя лодью на воду, Никита помахал зятю. Поднявшись на галерею крепости, Федор смотрел, как уходит вдаль лодья по простору Ладоги, за горизонт, где играла веселая волна.
Колывань
Феодосия работала в сводчатой комнате, выходившей на двор аптеки. На столе лежали Die Grosse Wundartznei Парацельса, которую ей одолжил хозяин, и один из семи томов De Humani Corporis Fabrica Андрея Везалия.
– Нет, фрау Тео, я не с вами не согласен, – сказал Ганс Штейн, пожилой аптекарь:
–Травами лечил еще Гиппократ, но травы не панацея. Хирургия, – он наставительно поднял палец, – приходит на помощь тогда, когда остальное бессильно.
–Забота врачевателя, герр Штейн, – сухо возразила Феодосия, – вылечить пациента, не доводя дела до ножа.
– Хотел бы я посмотреть, фрау Тео, какими травами вы собираетесь пользовать конечность, подлежащую ампутации, – пожал плечами Штейн: «Можно снять симптомы воспаления, но гангрена не остановится».
–Большинство ампутаций, герр Штейн, – Феодосия сняла с полки склянку с жидкостью, – происходят потому, что в рану попадает грязь.
– И как грязь приводит к воспалению? – насмешливо спросил Штейн.
– Попробуйте размазать грязь, да и любую субстанцию, по неповрежденной коже…, – Феодосия добавила в ступку пару капель содержимого склянки:
–Например, сок ядовитого растения. Вы получите ожог, но не умрете. Но если на коже окажется хоть малая царапина, то яд попадет в кровь, и она понесет отраву к сердцу.
–Но при чем здесь яд? – всплеснул руками Штейн: «Грязь у нас под ногами не ядовита, иначе мы бы все бы давно умерли».
–Не знаю, герр Штейн, – в ступке пузырилась резко пахнущая кашица: «Может быть, вокруг существуют невидимые человеческому глазу вещества, вызывающие воспаление. Вот, – подвинула она ступку, – что скажете?»
Понюхав, аптекарь одобрительно поцокал языком.
–Очень неплохо. Добавьте толченый мел в шкатулке слева, и можно делать пилюли.
Прислонившись к дверному косяку, Маккей любовался Феодосией. Утренний свет золотил сколотые на затылке косы, покрытые легким чепцом. Женщина носила темное платье с холщовым передником. Она склонилась над столом. Штейн негромко приговаривал: «Да—да, именно такого размера. Чуть меньше, и пилюлю легко выронить, чуть больше, и ее трудно проглотить».
Джеймс кашлянул.
–Приветствую, вас, капитан…, – расплылся в улыбке аптекарь: «Надеюсь, на «Клариссе» все здоровы?»
– Здоровей некуда, однако, герр Штейн, путь кораблю предстоит долгий. Хорошо бы пополнить запасы снадобий.
– Разумеется, – захлопотал аптекарь: «Собрать по обычному списку?»
– Да, как всегда. Пришлите кого—нибудь, когда все будет готово. Я приеду и расплачусь.
– Прямо сейчас и займусь…, – Штейн вышел из комнаты.
– Знаете, миссис Тео, вы правы, – признался Джеймс, когда они остались одни.