Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 40)

Поднялся северный ветер. На головы толпы, на бархат и шелка помоста посеял колючий снег, первый снег зимы.

Над серой полосой озера заходило тусклое солнце. Шуршали вымороженные камыши. Тих и безлюден стоял лес. Высоко в небе кричали птицы. Озеро еще не встало, только у берега виднелся прозрачный ледок. Даже утки не ступали туда, таким ненадежным был он.

Степан Воронцов отхлебнул вина из бутылки, что дали ему в дорогу. Жеребца вельяминовского он отпустил на все четыре стороны, не доезжая десятка верст до Новгорода.

–Пеший меньше заметен, чем всадник, – сказал Федор Васильевич на прощание.

Степан брел в кромешной темноте, под мокрым снегом. Несмотря на холод, разорванное веко горело огнем. Временами юноша заходился в хриплом, изматывающем кашле.

Никита Судаков испытующе взглянул на грязного, еле держащегося на ногах незнакомца. Прочитав грамотцу Федосьиной руки, купец только сдвинул брови.

Степан проснулся от жжения. Мягкие, но сильные руки промывали ему рану.

Худенькая женщина с прозрачно—голубыми глазами, неожиданно молодыми на морщинистом лице, удержала его на лавке: «Терпи».

Закусив губу от боли, юноша огляделся. Никита Судаков стоял у окна крестовой горницы. За мелкими переплетами рам поднимался неяркий рассвет.

–Слушай меня, парень, – велела знахарка:

–Феодосия Никитична тебе мазь дала, и верно сделала, но одной мазью не обойдешься. Ежели запустить рану, можно и жизни лишиться, упаси Господи. Надо все почистить и зашить…, – женщина раскладывала на чистой тряпице тонкие иглы.

Присев рядом со Степаном, Никита Судаков закатал рукав рубахи. Посреди руки пролег ровной нитью шрам.

– Ефросинья Михайловна, – Судаков кивнул на женщину, – заштопала меня с десяток лет назад. На охоте волк клыками полоснул…, – налив полный стакан прозрачной жидкости, купец подвинул его Степану.

– Что сие?

– Хлебное вино…, – Никита взял со стола деревянную палочку: «Как выпьешь, стисни зубами и терпи».

– Дак пить—то зачем? Я и так…

– Ничего ты не так …, – оборвал его Никита: «Делай, как велено».

Одним махом осушив стакан, Степан изо всех сил сжал зубы.

Когда все закончилось, Ефросинья Михайловна наложила на шов свежую повязку. Женщина бережно стерла с лица пациента кровь, перемешанную со слезами. Она на миг прижала его голову к себе:

–Молодец мальчик.

Ему в рот влили горьковатый настой. Степан провалился в глубокий, ровно стоячая вода, сон.

– Что его брат—то? – Ефросинья Михайловна собирала инструменты: «Везут, должно быть?»

– Везут, да не сюда…, – отозвался купец.

Женщина пожала плечами. За десятки лет Ефросинья, сродственница Судаковых, привыкла к скрытности Никиты.

–Хороший парень Степан. Нельзя ему в Новгороде—то остаться?

– Нельзя – отрезал Никита. Купец добавил: «Чем скорее его духу здесь не будет, тем лучше».

С южного конца озера в закатной мгле проскрипели уключины. Приставив ладони ко рту, Степан закрякал уткой, как учил его отец, когда ходили они на тягу в ярославском имении.

Хмурый рыбак вылез из лодки. Прошлепав по мелководью, он сел у костра.

–Поторопись, – стянув рукавицы, он погрел руки над огнем: «Ветер с востока подымается. Еще вынесет тебя на камни, упаси Боже, утонешь али замерзнешь».

– Я плавать умею, – отозвался Степан.

– На морозе ночном далеко не уплывешь. Давай, отчаливай.

– Что там за люди—то? – Степан сел в лодку.

Рыбак усмехнулся.

–Такие, как мы с тобой, парень. Все мы создания Божьи, что здесь, что там.

Степан лежал на камнях, ожидая рассвета. В черной, без единой звезды, тьме, свистел вихрь. Как и предсказывал рыбак, он не справился с ветром. Лодку вынесло на отмель. Степан бросил весла, не в силах бороться с огромными, словно морскими волнами.

Одежда промокла, но кожаный мешочек с грамотцей, написанной и запечатанной Никитой Судаковым, остался при Степане.

Отец Феодосии порылся в сундуке:

–Сие на первое время. Руки и голова у тебя есть, с голоду не помрешь. Ежели брат твой в целости и сохранности доедет, куда отправили его, дак о нем тоже беспокоиться не будешь. Однако устроиться тебе надо…, – Никита протянул юноше увесистый кошель.

– Я отдать не смогу, – попытался отказаться Степан.

– Сего ты не знаешь, – усмехнулся Никита: «Сказано от Писания, «Яко неиспытани судове его, и неизследовани путие его». Может и свидимся еще».

Распластавшись на скользких камнях, Степан не заметил, как задремал.

Ему снилась припорошенная легким снегом дорога. Неказистая лошаденка тащила по разъезженной колее низкие сани. На облучке сидело двое в тулупах. Сзади трясся прикрытый рогожами куль. Начиналась поземка.

– Может, заедем куда? – предложил один из возчиков: «Холод—то какой зачался».

– Я бы довез ее, – второй, постарше, кивнул на рогожу, – поскорее куда велено, да и домой. Думаешь, мне охота с ней по морозу валандаться?

– Хорошо бы щей горячих, да к бабе под бочок, – первый оживился: «Что ходить—то далеко? Баба в санях у нас лежит».

– Грех сие, – насупился старший.

–Какой же грех, – удивился первый: «Вдова человек мирской. Муж ее, говорят, пытки не снес, на кладбище свезли».

– Ты лицо ее видел? – старший подхлестнул коня.

– С лица не воду пить. Рогожей прикроем, и дело с концом. Она хоша ведьма и еретица, а сама гладкая да белая, ровно пух. Давай, когда еще боярыню потрогаешь? – возчик захихикал.

– Отстань, чего привязался! – сплюнул его товарищ.

– Как хочешь, – первый полез в сани: «Бабу в монастырь везем, жалко ее. Она до смерти ничего не попробует, хоша в последний раз пущай побалуется».

– При смерти она. Какое побалуется, дурья твоя башка.

– И не расскажет ничего, без языка как расскажешь – первый завозился в санях.

Вокруг Прасковьи расстилался цветущий, напоенный солнцем луг в их подмосковной усадьбе. Лениво жужжали пчелы. Марьюшка копошилась рядом, плетя венок из ромашек.

Прасковья лежала в траве, устроив голову на плече Михайлы.

–Петеньки нет, – спохватилась она, но сообразила, что не родила еще младшего сына: «Близнецы—то маленькие совсем».

– Степа—то где? На реке, что ли?

Приподнявшись, женщина увидела, что сын машет им с берега.

– Степка реку переплыть хочет, – хихикнула Марья, – только у него силенок не достает.

– Плыви, сынок, не бойся! – крикнула Прасковья.

Ледяная вода подступила к камням, заливая ноги юноши. Посмотрев на всходившее на востоке солнце, Степан бултыхнулся в глубокую волну. От холода перехватило дыхание, запахло озерной тиной. Отфыркиваясь, он, что было сил, поплыл на запад, где белела полоска песка.

—Погоди, – разохотился старший возчик. Остановив лошаденку, он привязал клячу к придорожной березе: «Дай и мне».

Обхватив женщину, первый попытался перевернуть ее. Холод втекал в пальцы, леденил руки, и помстилось возчику, что сейчас и он станет трупом. Он с криком отшвырнул тело с саней. Рогожа размоталась, обмороженное, с вырванными ноздрями лицо уставилось широко открытыми глазами в низкое небо. Опухшие губы улыбались.

Прасковья взглянула на реку. Степа был на другом берегу. Взяв Марьюшку, Воронцовы пошли в глубину луга, исчезая в жарком воздухе.

Зайдя в чистую комнатку, Степан сел на крепкий стул, бросив перед собой покрасневшие, обветренные руки. На узкой постели в обнимку с черным котом спал Петя. Зверек, встрепенувшись, выгнул спину. Младший брат приоткрыл синие, заспанные глаза. Спрыгнув на пол, кот потерся о ноги Степана.