Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 39)

Федор и раньше убивал лошадей. При осаде Казани ему пришлось застрелить любимого, бережно рощеного жеребца. Конь сломал ногу, споткнувшись в овраге. Вороной страдал от боли, слезы собрались в уголках карих глаз. Федору показалось, что жеребец посмотрел на него с благодарностью за избавление.

Вельяминов завел клячу в реку. Лошадь шла спокойно, не упираясь. Прошептав «Господи, прости», Федор выстрелил ей в ухо. Животное взглянуло на человека с удивлением. Ноги кобылки подогнулись, вода вокруг порозовела.

Федор подтолкнул труп вниз по течению. Поднявшись на обрыв, он проследил за темной точкой на воде. Послышался скрип уключин, на реку вышли рыбаки. Боярин побрел через мокрый от росы луг к воротам усадьбы.

Почувствовав рядом мужа, Феодосия прильнула к нему, как любила, всем телом. Накрыв ладонями ее грудь, Федор приник губами к шее, выше того места, где камушком перекатывался последний позвонок.

– Марфе уже четвертый год идет.

Он всегда понимал ее без слов, с одного ее жеста или дыхания.

–Бог даст, Федосья.

Слезы потекли по ее щекам. Высвободившись из рук Федора, женщина повернулась к нему.

– Бог не даст…, – ей показалось, что глаза мужа увлажнились.

– Но Федор никогда не плачет, – мелькнуло в голове Феодосии.

– Ты не можешь сего знать, про то лишь Богу ведомо.

–Знаю. Сказано в Писании: «И благословен будеше паче всех язык, и не будет в вас безчадный, ниже неплоды». Кончилось для нас благословенье Божье, Федор, было и прошло.

Он привлек ее к себе. Феодосия ахнула, в серых глазах замерцали золотые искры. Федор прошептал: «Еще сказано, «Возвеселися, неплоды, нераждающая, яка много чада пустые паче, нежели имущая мужа».

Легко подняв жену, Федор посадил наверх. Волосы Феодосии рассыпались, накрыв их светлым шатром.

– Ты мне Марфу принесла, а Господь мне тебя дал. Чего мне еще просить у Господа?

В мужниных объятьях Феодосия задремала, в первый раз за долгое время спокойно, без снов.

Гнедой жеребец оказался быстрым, ровно птица. Не было у Вельяминова плохих лошадей. Конь Степана мчался на северо—запад. Холодный ветер пробирал юношу до костей, отгоняя сон. Впереди, за мокнущей под мелким дождем равниной, за пеленой тумана, лежал Новгород.

Царица поежилась. Над Васильевским спуском гулял злой ветерок. Начатые стены Троицкой церкви стояли в лесах. Справа белела громада Кремля.

За серой рекой терялось во влажной мгле Замоскворечье. Возле помоста шевелилась жадная до крови толпа. На казни сбегались посадские и слободские, купцы, нищие, юродивые и шальные людишки, коих на Москве всегда было пруд пруди.

Взглянув на спокойное лицо Феодосии Вельяминовой, сидевшей рядом, Анастасия подавила вздох. Поверх парчового опашеня на ближней царицыной боярыне сверкало алмазное ожерелье, царский подарок за излечение Матвея.

Сам Матвей был подле царя. Голову он не покрыл, по плечам юноши рассыпались золотые кудри. Унизанная перстнями рука уверенно сжимала поводья гарцующего гнедого жеребца.

– Хорош конь у твоего пасынка, Федосья, – прошептала царица.

– У Федора Васильевича других нету. Матвей на Рождественке обустраивается. Отец выделил ему лошадей. Вдругорядь клячи у Воронцовых стояли, дак наши не в пример лучше.

Лицо Феодосии словно не мутила ни единая забота али хлопоты. Серые глаза в длинных ресницах внимательно разглядывали помост, где ставили столб для порки кнутом. Окольничий Басманов сидел дома, залечивая ожоги. Ходили слухи, что царь, разгневавшись на побег Степана Воронцова, велел забить Прасковью насмерть, но Анастасия Романовна на коленях умолила его не делать сего.

В очаге раздували огонь.

С другой стороны помоста Федор, на вороном жеребце, посмотрел в затянутое тучами небо.

Ранним утром на двор подмосковной заехал возок. Моросил беспрерывный дождь, Петя плакал навзрыд.

Он всю ночь глотал слезы, чтобы не разбудить Марфу, спящую в обнимку с Чернышом. Кот терся мягким боком о Петину щеку.

Он тихо плакал, когда Феодосия пришла его будить со свечой до рассвета, когда Вельяминовы вышли с ним на двор. Он цеплялся за край Федосьиной одежды и за руку Федора

На крыльцо выскочила Марфа, босая, растрепанная. Девочка протянула в окно возка Черныша. Петя громко разрыдался. Марфа скривила рот, собравшись зареветь. Отец стиснул ее руку.

– Нельзя сейчас, молчи.

Возок тронулся. Опустившись на землю у ног родителей, Марфа заскулила. Подняв дочь, Федор прижал ее к себе, утешая, баюкая.

Глядя, как раскаляются на очаге щипцы, Вельяминов опять услышал горестный голос дочери.

– Почему Петю услали? Он хороший!

– Потому и услали, что хороший, дочка.

Феодосия, словно не замечая никого вокруг, провожала глазами пропадающий в тумане возок.

Прасковья очнулась от холодного воздуха, ударившего в лицо. Босые ноги переступали по не струганым доскам помоста. Разодрав на спине рубашку, Прасковью привязали к столбу. Грубая веревка колола спину, женщина поежилась.

– Смотри—ка, – шепнул Иван Матвею, – и вправду, не в себе она.

Воронцова улыбалась распухшими губами. Рот женщины двигался, словно пела она или молилась.

–Сколько ударов дадут? – Матвей рассматривал игравший яркими огоньками сапфировый перстень у себя на пальце.

Синие глаза Прасковьи неотрывно смотрели на него. Юноша отвернулся, чтобы не встречаться с ней взглядом.

– Пять, – незаметно взяв его руку, Иван поглаживал крепкими пальцами мягкую, словно детскую ладонь: «Ежели больше, она околеет, а не того я хочу».

– Чего же ты хочешь? – Матвей поднял взгляд. Царь жадно смотрел на хлопотавшего у очага палача.

– Чтобы она заживо сгнила в яме земляной, – процедил Иван: «Видел ты, как волков, на охоте взятых, в неволе держат? Так же и она жизнь закончит. Волчице волчья смерть».

Первый удар кнута располосовал белую кожу ниже лопаток. Синий рубец прорвался кровью. Прасковья завыла, замотав раскосмаченной головой. Женщина не сводила глаз с Матвея.

– Как есть волчица, – поморщился юноша.

– Я велел вполсилы бить, – заметил царь: «Ежели бы в полную, ее бы надвое разрубило».

Дымом пахло на Васильевском спуске, сыростью, кровью, распиленным деревом с лесов Троицкой церкви.

–Ровно жертву приносим…, – перекрестившись, отогнав дурные мысли, царица придвинулась к Вельяминовой.

– Сейчас заклеймят ее.

Прасковью, потерявшую сознание на четвертом ударе, отвязали от столба. Прикрыв женщину рогожей, ее поставили на колени.

Над помостом понесся запах горелого мяса. Толпа зашумела, вытягивая шеи.

Федор удерживал на месте заплясавшего жеребца.

Протянув руку, царь крепко сжал поводья.

– Конь молодой, государь. Прости, не видел он еще толпы такой, – невозмутимо проронил Вельяминов.

– Что ты, Федор Васильевич, – Иван улыбнулся: «Сына твоего тоже замутило. Он и вовсе первый раз на казни, молод еще».

Матвей хватал пересохшим ртом воздух.

Анастасия подалась вперед. Палач поднес к лицу Прасковьи раскаленные щипцы. Хлынула кровь, помощник оттянул голову женщины вниз. Сидевшие на помосте увидели изуродованное, c вырванными ноздрями, лицо.

Подняв руку, Прасковья указала на бледного, едва держащегося на коне Матвея. Разняв измазанные кровью губы, женщина замычала. Обрубок языка шевелился в черной пещере рта.

Матвей покачнулся в седле. Обхватив сына, удерживая его за плечи, Федор неслышно приказал: «Смотри, глаз отводить не смей».

Прасковья осела на окровавленные доски.

—Федосья, – ахнула царица: «Дитя—то!»

– Что, матушка? – забеспокоилась боярыня: «Живот потянуло?»

Анастасия взяла руку Вельяминовой. Царица приложила ладонь боярыни к своему чреву. Словно рыбка билась внутри, шевелилось неуловимое, ускользающее, сомкни пальцы, и нет его.

–Благослови, Господи…, – Феодосия перекрестилась: «Даруй ему Всевышний жизнь безгрешную, безмятежную».