Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 38)

–И как ноздри ей порвут? И железом раскаленным заклеймят? – Иван вгляделся в женино лицо: «Что с тобой делать, придется уважить».

– Ты и сам того желаешь, – Анастасия приникла к губам мужа: «Неправду, что ли, говорю?».

– Правду…, – Иван развернул жену к себе: «Не шевелись».

Анастасия закусила зубами угол подушки.

–Как родишь, ты у меня с кнутом и повстречаешься, Настасья.

Царица низко застонала.

Матвей, в соседней опочивальне, услышав ее стон, заплакал.

Улучив момент, когда Басманов обернулся за очагом, Степан схватил окольничего за горло. Прижав его к затоптанному полу, юноша поднес к глазам Басманова горячие клещи.

– Коли голос подашь, дак рожи лишишься, и жизни тоже.

– Не губи! – проскулил окольничий, – я тебе золота дам, сколько захочешь.

– В глотку себе его заткни, собака, – Степан плюнул Басманову в лицо: «Где родители мои? Марья где?»

–Сестру твою на кладбище свезли вечером, а батюшку вслед за ней. Царь Иван его охолостил железом раскаленным, он и кровью истек, – зачастил окольничий: «Но я, вот те крест, батюшку твоего и пальцем не тронул».

Степан сильнее сжал его шею.

– Правду говорю, не бери грех на душу, Степа, – прохрипел Басманов.

– Мать моя где?

– В подвале, разум у ей помутился, Царь язык ей вырвал, помирает она.

– Ключи, – коротко приказал Степан.

– Царь в Кремль увез…, – Басманов хватал ртом воздух.

– Врешь, – Степан поднес клещи еще ближе: «Сейчас выжгу тебе все лицо, сука».

– Не вру я, Степа, – окольничий заплакал: «Нет у меня ключей!»

Перевернув Басманова, Степан стащил с себя рубаху. Разодрав полотно, впихнув в рот окольничему кляп, юноша связал его по рукам и ногам.

– Помнишь очаг, Алексей Данилович, коим ты меня стращал? Сейчас его сам испробуешь.

Юноша прижал лицо окольничего к раскаленной решетке. Запахло горелым мясом и палеными волосами. Вой Басманова заглушил кляп.

– Чтоб помнил обо мне, сука…, – Степан подбежал к окну. Вдохнув холодок осенней ночи, юноша перемахнул во двор. Прыгнув на спину какой—то кляче, Степан перескочил через низкий забор Разбойного приказа.

– Федосья! – женщина выплывала из сна: «Федосья!»

Ей снился дом на холме над северным морем. Волны бились о каменистый берег, низкие тучи вереницей шли над волнами. На горизонте виднелись дальние горы, поросшая вереском равнина, шумел ветер в очаге бился огонь.

В снах Марфа была почти взрослой. У Феодосии росли другие сыновья и дочери. Она чувствовала, как наливается силой ребенок внутри нее, как тяжелеет лоно. С тех пор, как отняла она от груди Марфу, она все ждала новолуния. Видя кровь, женщина прятала слезы. Феодосия поняла, что не принесет она более детей, что сие решил Господь, ожесточившись на землю, где остались страдания и смерть.

В ее снах не было страха, бессонных ночей, ожидания стука в ворота. В доме на холме сиял свет, смеялись дети, улыбался Федор. Вечерами они сидели у огня, зная, что так будет всегда, покуда стоят небо и земля.

– Федосья, вставай! – муж наклонился к ней со свечой.

– С детьми что? – всполошилась боярыня.

– Спят они. Приходи в конюшню. Мазь у тебя для ран есть? – Федор рылся в сундуке.

– Есть, сейчас принесу.

– Чтоб не услышал никто…, – Федор вышел, прихватив охапку одежи.

Феодосия пробежала в дальний угол конюшни, где горела одинокая свеча. Узнавая ее, лошади тихонько ржали, вскидывая головы, вороные, гнедые, белые.

Федор хлопотал над человеком, лежавшим на соломе.

– Выпей…, – велел он: «Хоша согреешься»

Феодосия осторожно размотала грязную тряпицу, прикрывавшую рану.

– Потерпи, Степа…, – она осмотрела разорванное, гноящееся веко, пустую глазницу: «Когда глаз вытек?»

– Третьего дня, – послышался глухой ответ.

– Я промою и мазь наложу. Потом ты сам, хорошо? – ловкие пальцы бережно касались раны.

– Коня я тебе дам. Тряпье, что на тебе, снимешь, клячу оставишь, мы от сего избавимся…, – Федор повернулся к Феодосии: «К батюшке твоему ему надобно».

– Опасно их с Петей вместе отправлять…, – жена покачала головой: «На Чудское озеро ему ехать тоже не след. Велико оно, в коем месте переход готовят, о сем только батюшка мой ведает».

–Скачи шибко, не мешкай…, – велел Федор: «Хоша ты с Басмановым и поквитался, не сегодня—завтра он в себя придет. Царь разошлет людей по всем дорогам. Конь у тебя хороший, других не держу. В Новгороде ты скоро будешь».

Степан умоляюще посмотрел на Вельяминова. Тот кивнул.

– Федосья, собери ему чего в дорогу и приходи к воротам.

– Мать моя… – начал Степан, когда они с Федором шли через двор.

– Не спасти ее…, – вздохнул боярин, – одна она из семьи осталась, гнев государев на нее выльется без остатка.

Степан только крепче сжал свечу.

Федор приоткрыл дверь. Петя сопел, раскинувшись на постели, темные волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тень на серьезное личико мальчика.

– Храни тебя Бог…, – юноша перекрестил брата.

Петя заворочался, Федор подтолкнул племянника.

– Пора.

У ворот ждала Феодосия с холщовой торбой. Степан вскочил на коня.

– Сколь жив буду, дак вам благодарен останусь.

– Господь с тобой, Степа. Главное, чтобы вы с Петей встретились.

Перегнувшись в седле, юноша обнял Федора.

– Берегите себя и Марфу тако же.

–Езжай, Степан Михайлович…, – Вельяминов открыл ворота: «Бог даст, может свидимся еще».

Предрассветный туман накрыл поля. Всадник на гнедом коне потонул в белом мареве.

– Иди в дом, ты дрожишь вся…, – хмуро сказал Федор.

– А ты? – Феодосия обхватила себя руками, чтобы согреться.

– Сейчас о сем позабочусь, – Федор кивнул на кобылку, привязанную к забору, – и приду.

– Что с ней сделаешь?

– Застрелю, что. Иди, не дай Бог, простынешь еще.

Поворошив палкой угли в костре, Вельяминов забросал огонь песком. Кляча мирно паслась на лугу.