Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 37)

– Очаг подвинь и клещи нагрей…, – велел он Басманову: «Пусть держат ее двое али трое, ино она вырываться зачнет. Воды еще принеси холодной со двора».

– Государь, она после сего и вовсе ничего не скажет… – попытался возразить окольничий.

– И не надо…, – царь перевернул клещи на огне: «Молча пойдет на плаху».

Взяв Прасковью за горло, он поднес к лицу женщины раскаленное докрасна железо. Глаза ее расширились. Иван быстрым движением сомкнул клещи. Изо рта хлынула кровь. Распрямившись, царь вдавил вырванный язык сапогом в пол.

Женщина, мыча от боли, билась головой о стену.

–Ведро на нее вылей и тащи сюда, – приказал Иван Басманову: «Хочу, чтобы она все видела. На колени ее поставь».

–Смотри, как я мужа твоего сейчас охолощу. Знаешь, как с конями сие делают, тако же и с людьми. Был у тебя муж, а на кол я его мерином посажу. Обещал я семя ваше истребить, с него и начну.

– Разденьте его…, – Иван кивнул на Воронцова:

–Не хочешь в последний раз—то, а мы на вас посмотрим…, – государь ощерился.

Поглядев на залитое кровью лицо жены, Михайло закрыл глаза.

– Прощай.

Степана привели к Басманову глубокой ночью. Крики, доносившиеся из подвала, смолкли. Покой опустился на Москву.

Обычно невозмутимое лицо окольничего изменилось. Рот подергивался, под глазами залегли тени, подрагивали пальцы, постукивавшие по столу.

– Готов ты, Степа, увидеть Матвея Семеновича? Или так все расскажешь?

–Говорил царю, повторю и тебе, слова единого вы от меня не добьетесь…, – хмуро отозвался юноша.

Окольничий крикнул, приоткрыв дверь:

– Давайте его сюда!

Башкин не мог идти сам, стрельцы поддерживали его с двух сторон. Изуродованные ноги бессильно волочились по полу.

–Что, Степа, страшно? Ты парень молодой, здоровый, но как в тиски тебе руку зажмут, то же самое случится…, – Басманов кивнул на посиневшие пальцы Башкина. Боярин поднял голову, взгляд заплывших от побоев глаз остановился на Степане.

–Узнаешь, Матвей Семенович? Степан Воронцов, о коем говорил ты нам. Видишь, мы долго запрягаем, зато быстро едем. С тобой мы сколько валандались, но как ты открылся ты, кто тебе помогал, дак мы вас и свели.

Башкин молчал.

–Матвей Семенович, царь велел, что ежели ты нам все расскажешь, дак плаху минуешь, пойдешь в тюрьму монастырскую. Сие тоже не сладко, однако жив останешься.

–Рассказал я, что знал. Остальное у него спрашивайте…, – Башкин кивнул на Степана.

–По всему выходит, что Матвей Семенович отсюда в монастырь поедет, а ты, Степа, – Басманов развел руками, – не знаю куда.

Башкина выволокли из палат. Сев за стол, окольничий подвинул к себе очаг.

–Видишь, какое дело у нас с тобой выходит. Рад бы я тебе подсобить, да никак не могу, ежели ты упираться зачнешь.

Матвей Вельяминов поцеловал цареву руку.

– Что ты, милый, – Иван улыбнулся, – ровно не знаешь, как я люблю тебя. Вотчины воронцовские сие ерунда, разве измеришь землями да холопами нашу дружбу? Ты в возраст вошел, пора от батюшки отделяться, своим хозяйством жить. Как обустроишься на Рождественке, в гости зови.

Иван пропустил сквозь пальцы его густые кудри.

– Скоро совсем выздоровеешь. Воронцовых изничтожим и заживем спокойно.

– Что с ними—то? – безразлично спросил Матвей.

Иван отмахнулся.

–Невеста твоя бывшая зельем опоила себя, а отец ее под пыткой кончился. Ничего, еще Степан у них остался, чтобы на кол сесть.

– Прасковья, я слышал, разумом помутилась?

–Совсем плоха, верно. Все одно ей на плахе лежать. Ты отдыхай, тебе еще рано вставать и Федосья Никитична сие говорит.

– Ежели бы не она, не оправился бы я так скоро.

Иван кивнул.

–Твоя правда. Надобно ей чего подарить за излечение твое. Царице она тоже помогла травами.

– Когда срок—то Анастасии Романовне?

– Великим Постом, с Божьей помощью, Ты что, Матюша, плачешь, что ли?

Матвей, отвернувшись, закусил губу.

–Ты у меня единственный, – царь смотрел в блестящие слезами глаза юноши: «Жены да дети, сие долг царский. На кого мне страну оставлять, коли помру?»

– Всякий раз, когда ты уходишь, – прерывающимся голосом ответил Матвей, – словно жизнь моя исчезает… – скрипнув зубами, он замолчал.

–Не стану врать тебе, коли мы друг другу душой принадлежим. Царицу я не так, как тебя люблю, но она жена моя венчаная, Богом нареченная, – развел руками царь.

– А я? – Матвей сглотнул: «Разве не твой я всем телом и существом своим? Если ты мне что прикажешь, все сделаю, ты сам видел!»

Царь приложил палец к его губам: «Знаю, милый. Однако ты не мальчик, тебе жениться надо, род продлевать. Не вечен твой батюшка».

Матвей покраснел:

– Не смогу я жениться—то.

–Брось, – Иван рассмеялся: «Ты сейчас так говоришь, а придет время, дак пойдешь под венец. Собирался один раз, и во второй соберешься».

– Помнишь, каков я раньше был? – вздохнул Матвей: «Всех срамных девок на Москве изведал. Но как вернулся из Кириллова монастыря, пошел дорогой известной, и не смог. Никогда такого со мной не случалось. Девка меня на смех подняла, избил я ее в кровь, а все одно ничего. Стыдно мне, но ты сие знать должен».

Царь коснулся губами лба юноши.

–Что доверился мне, молодец. Не бойся, сие во мне умрет.

– Иван, – позвала Анастасия, глядя на широкую спину. Они лежали на просторном царском ложе. Натянув на себя парчовое, с меховой оторочкой одеяло, царица прижалась к мужу.

– Чего тебе? – сонно спросил Иван.

– Правду ли говорят, что Прасковья Воронцова разум потеряла?

– Совсем плоха, не узнает никого…, – зевнул царь.

– Может, пусть ее в монастырь сошлют, чего казнить—то? – неуверенно проговорила Анастасия:

–Степана, понятное дело, на кол надо посадить, а Прасковья пущай кается да грехи семьи замаливает.

Царь повернулся к жене.

–Добрая ты баба, царица, – смешливо сказал он: «Поучил я тебя, дуру, днями, а ты, смотрю, забыла сие. Еще хочешь?».

Заметив страх в глазах жены, Иван грубо обнял ее.

–Тебе ведь нравится, – прошептал он ей на ухо: «Ты и на казнь Воронцова побежишь смотреть, Настасья. Апосля казни будешь вся покорная, я помню, как бывало».

Царица лишь втянула в себя воздух.

–Нравится, вижу. Всякий раз, как бью я тебя, ты потом ровно масло. Ино хочешь глянуть, как подругу твою кнутом исполосуют?

Анастасия кивнула.