Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 36)

Воронцов молчал, глядя себе под ноги.

–Ты человек молодой, жена твоя деток может принести. Не робей, мы с Алексеем Даниловичем тайну сохраним. Помер Степан и помер, никто ничего не узнает. Не сумлевайся, Михайло Степанович, бери кинжал. Ты на поле боя раненых добивал. Дело минутное, он и не почувствует ничего.

Подняв угрюмый взгляд на государя, Михайло протянул ладонь. Басманов передал ему широкий кинжал.

– Господи, прости, – Воронцов сжал пальцы на богато изукрашенной каменьями рукояти.

Государь расхохотался.

– Опусти клинок, Михайло Степанович. Сына своего ты жизни не лишишь, знаю я тебя, а меня заколоть не так просто. Я теперь по Москве без кольчуги не езжу…, – царь шепнул что—то Басманову. Суетливо закивав, окольничий позвал стрельцов: «Уведите его».

– Ты, Степа, – царь подошел к младшему Воронцову, – сейчас с другом встретишься, с боярином Башкиным. Поговорите с ним о том, о сем. Глядишь и разберемся, куда и к кому дорожка из Твери проложена. Как я и обещал, ты смерти, как облегчения, запросишь…, – Иван приблизил губы к его уху:

– Знаешь, отрок, как умирают на колу? Долго сие, Степа. Дня три промучаешься, не меньше.

– Кончал бы скорее со мной, – отозвался Степан.

–Нет, милый, что за радость, коли враг не страдает? – хмыкнул царь: «Не будет такой меры, Степан Михайлович, чтобы страдания твои исчислить».

Вельяминовы все же выехали на прогулку с детьми. Сначала обоих пришлось отмывать, так измазались они на дворе.

Петю отправили на смирную кобылу, хотя он убеждал Федора, что может ехать и на горячем коне. Лошади шагом шли по осеннему лесу. Сидя в седле перед отцом, Марфа показала Пете язык.

– Зато я сам еду, а ты не умеешь! – пробурчал Петя

– Батюшка, – девочка надула губы, – можно я сама буду ездить? Я большая. Маменька умеет, и я тоже хочу.

Федор поцеловал дочь в теплую макушку:

–Лошадь, коя у Пети, совсем смирная. Как по мне, лучше с нее начинать. А, Федосья? – обернулся Вельяминов к жене.

– Меня отец на коня посадил, как мне годика четыре исполнилось. Пущай учится.

Марфа торжествующе посмотрела на Петю.

– Когда мы в следующий раз свидимся, я сама ездить буду!

– Дядя Федор, – Петя не поднимал глаз от холки коня, – когда мне уезжать?

– Выходит, что завтра, милый…, – отозвался боярин: «Давайте спешимся, посмотрим, грибов нет ли каких в лесу?»

– Я первая смотрю! – заверещала Марфа.

Петя молчал. Федор положил большую руку на плечо мальчику. Остановившись, на краткий миг прижавшись щекой к его ладони, Петя распрямил спину. Ребенок независимо зашагал дальше.

Подняв тяжелые веки, Прасковья увидела колеблющийся огонек свечи. Лежа рядом с телом дочери, женщина напевала колыбельную. Ей все казалось, что Марья маленькая, грудная. Степан родился первым из двойни и рос спокойным. Марья была бойчей и прожорливей брата. Она требовала молока даже когда Степа, насытившись, спал в колыбели.

Прасковья сидела на постели, приложив дочь к груди. Вдыхая сладкий младенческий запах, она задремывала под мирное причмокивание. Марья начинала обиженно хныкать. Михайло брал дочь на руки и носил по горнице, чтобы Прасковья могла передохнуть.

Прасковья бережно погладила темные волосы дочери. Ее грубо встряхнули за плечо.

– Подымайся, боярыня, с мужем свидишься. Соскучилась небось?

– Девочка моя маленькая совсем, как я ее оставлю?

Окольничий ударил женщину по лицу, голова Прасковьи мотнулась.

–Ты мне не притворяйся! Ишь какая нашлась! Быстро расскажешь, куда сынок твой с Рождественки делся!

– Сынок мой Степа тоже ребенок еще…, – синева ушла из глаз Прасковьи. Казались они теперь не лазоревыми, а черными, словно ночь.

Басманов потащил ее к двери.

– Сейчас ты у меня по—другому заговоришь.

– Алексей Данилыч, – остановил его стрелец, что стоял на страже: «С покойницей—то что делать?»

– Свезите на кладбище ближнее и выбросьте. Пущай Христа ради похоронят в общей могиле…, – бросил Басманов через плечо.

Когда жену ввели в палаты, Михайло и не признал ее сразу. Словно скинула двадцать лет Прасковья, став той юной девушкой, какую увидел он когда—то в крестовой горнице ее родителей.

Остановившись на пороге, она низко опустив голову с туго заплетенными косами.

–Словно кобылка норовистая, – подумал о ней семнадцатилетний Воронцов. Прасковья вскинула на него глаза, юноша отпрянул. Лился из ее очей лазоревый свет, и все вокруг купалось в его сиянии.

Сейчас жена смотрела на него так же, ровно не было вокруг ничего и никого, кроме них. Она едва шевельнула губами, но он всегда понимал ее и без слов.

–Милый мой…, – руки ему связали, он не мог даже прикоснуться к жене. Басманов крепко держал ее за плечо.

– Оставь, – хрипло попросил Михайло окольничего: «Баба, что с нее взять, не знает она ничего».

– Дак может, ты знаешь, вот и скажи нам, – пропел Басманов сладким голосом:

–Не дай Бог, с ней что нехорошее случится, так ты виноват будешь. Но сдается мне, что ведомо боярыне, куда сынок ваш делся. Не молчи! – встряхнул он Прасковью.

– Нет у меня другого сыночка, окромя Степы…, – недоуменно отозвалась она.

Михайло не понимал, ведает она, что говорит, али нет. Взгляд Прасковьи затуманился, на губах играла ускользающая улыбка.

– Смотри, боярыня, потом сама пожалеешь. Не доводи меня до греха, откройся, и муж твой страдать не будет.

Прасковья протяжно запела:

Ночка темная, не спится,

Наша Марьюшка боится.

Ты, собачка, не лай,

Ты мне Марью не пугай!

Она обвела комнату невидящими глазами.

– Холодно Марьюшке, отпусти меня, согрею я доченьку свою.

Окольничий кивнул стрельцам. Те, развязав Михайле руки, усадили его напротив Прасковьи.

– Как мужу твоему зачнут раскаленными клещами ногти рвать, – наклонился к ней Басманов, – ты в глаза ему смотри. Может, и пожалеешь его. Очаг сюда несите, – распорядился окольничий. Михайло даже не дрогнул лицом.

Дверь подвала отворилась, через порог шагнул царь.

—Уберите все, – Иван Васильевич указал на кровь, стекавшую со стола: «Воды принесите, надо мне, чтобы он в памяти был». Он подошел к Прасковье: «Допелась? Муж твой страдания принимал у тебя на глазах, а ты, стерва, молчала?».

Очнувшись, Воронцов мутно взглянул на царя.

–Не знает она ничего. Убей нас, зачем тебе слезы наши?

–Ты, боярин, не понял еще, что такое боль…, – наставительно ответил царь: «Что тебя пытали, дак ты муж. Знал я, что ты не скажешь ничего, но как на твоих глазах за бабу твою примутся, не сможешь ты молчать. Так, Алексей Данилыч?»

– Истинно так, государь…, – кивнул Басманов: «Баб да деток завсегда жальче».

–Разве сможешь ты смотреть, как страдает жена твоя венчаная, Михайло? Она тебе Богом дадена, чтоб защищал ты ее и оберегал, а ты ее на муки обрекаешь.

– Да ежели вы…, – вскинулся Воронцов. Стрельцы навалились ему на плечи.

–Ты что, боярин, мы христиане! Как можно жену венчаную хоша пальцем тронуть! Нам того не надобно, – усмехнулся царь, – ты нам все расскажешь, как боярыня твоя под кнутом окажется.

–Будешь говорить? – наклонившись к Прасковье, государь отшатнулся Женщина плюнула ему в лицо. Иван утерся рукавом ферязи.