Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 34)

–К Вельяминову у меня веры поболе, чем к другим, понял? Ежели есть у меня надежный человек, сие Федор Васильевич.

Басманов ушел. Царь, потрещав пальцами, направился в покои Анастасии Романовны.

Царица с ближними боярынями вышивала напрестольную пелену для Успенского собора. Шел третий месяц, как она понесла. Выполняя обещание, данное Богородице, Анастасия щедро жертвовала на церкви и ставила ослопные свечи.

Дверь распахнулась. Щека царя мелко подрагивала. Анастасия поняла, что случилось плохое.

–Вон пошли отсюда, – бросил он. Боярыни порскнули по углам.

– Что, государь? – Анастасия заставила себя улыбнуться.

–По бабской твоей жалости у Воронцовых с усадьбы мальчишка убег, – огрызнулся Иван: «Сидели бы они в остроге, дак не случилось бы сего».

– Петенька? – ахнула царица: «Ему шесть лет лишь. Ты что, Иван, теперь с детьми воюешь?»

– Не учи меня, как врагов государевых изничтожать…, – Иван хлестнул ее по лицу.

Анастасия схватилась за покрасневшую щеку.

– Что ты делаешь, в тягости я…

– Кабы не сие, сапогами бы тебя поучил. Возомнила о себе невесть что, змея!

Под градом пощечин царица молчала, только голова ее моталась из стороны в сторону, да бежали по лицу быстрые слезы.

Царь, утомившись, опустил руку.

– Коли выкину я, Иван, сие твоя вина будет, – проронила Анастасия.

–Про Соломонию Сабурову забыла? – намотав на руку ее косы, Иван пригнул царицыну голову вниз: «Знай свое место и молчи».

Зайдя на конюшню, Федор прислушался к детским голосам.

–Когда стрельцы пришли за батюшкой, Волчок им навстречу бросился. Главный его сапогом пнул, но Волчок его укусил. Тот озлился, Волчка взял и голову ему об стену разбил. Я под столом сидел, и все видел…, – голос Петруши задрожал: «Я Волчка на дворе похоронил, за амбаром. Ямку вырыл, в ручник его завернул и «Отче наш» прочел».

Марфа обняла его.

– Хочешь, моего Черныша возьми? Если бы у меня собачка была, я бы тебе ее отдала, да нетути.

– Черныш твой, он тебя любит…, – покачал головой Петя.

–Тебя он тоже любит…, – коты, черный и полосатый, лежали между детьми в сене. Марфа почесала полосатого между ушами. Зверек зевнул, не открывая глаз: «Барсика я себе оставлю».

– Его, может, и не Барсик зовут.

– Будет Барсик! – заупрямилась Марфа: «Как я сказала, так и будет!»

– Куда мне Черныша? – погрустнел Петя: «Я, Марфуша, вскорости уеду, несподручно сие с котиком».

– Поедешь с котиком, – девочка поджала губы, совсем как мать: «Черныш хороший, он тебе не помешает».

Осторожно взяв черного котенка, Петя прижался к нему щекой.

–Марфуша, давай крестиками поменяемся, словно мы братик и сестричка родные.

Марфа потянула с шеи крохотный золотой крестик.

Федор позвал:

– За стол идите, ребятки, поздно уже.

Открыв глаза, Марья увидела измученное лицо матери. «Как постарела она, – подумала девушка, – все я виновата».

– Матушка, – прошептала Марья: «Родная…»

– Тихо, доченька, – Прасковья приложила губы ко лбу дочери.

– Холодно…, – девушка задрожала: «Болит нутро, ровно огнем жгут, а все одно холодно».

Взяв посиневшие пальцы дочери, Прасковья подышала на них.

– Что батюшка? Степа и Петенька что?

– С Петенькой все хорошо…, – Прасковья смахнула слезу с ресниц.

– Повидать бы их, – с трудом проговорила Марья: «Согрубила я, обидела вас. Благослови, маменька, меня на смерть, кончаюсь я…».

– Что ты говоришь такое,– Прасковья приникла к Марье: «Никого ты не обидела, доченька».

– Держи меня, – пролепетала Марья: «Тепло, матушка, солнышко светит…»

Взглянув на сырые своды подвала, Прасковья крепче прижала к себе дочь.

– Да хранит тебя Пресвятая Богородица, – она услышала легкий вздох Марьюшки.

– Вечный покой дарует тебе Господь…, – закрыв синие, потускневшие глаза, баюкая невесомое тело, она запела:

Ой же ты, родима моя доченька,

Прилети ты на свою сторонушку,

Распусти сизы свои крылышки,

Да превратися ты в быстру пташечку…

Федор Вельяминов сказывал детям сказку. Марфа заснула быстро. Петя, заслушавшись про странствия Ивана—царевича, спросил:

– Дяденька Федор Васильевич, можно я у вас останусь? Я не забалуюсь, послушный буду во всем.

– Нельзя, Петенька, милый…, – Федор погладил темные кудри: «Ежели прознают про тебя, всем нам смерти не миновать. Но ты к хорошим людям поедешь, хоша и далеко они живут».

– И вас я больше не увижу? – Петя потер мокрые глаза.

– Дак кто сие знает? На все Божья воля, Петруша, может, и свидимся еще. Ты спи покуда.

– Можно я ножик, что мне Степа подарил, рядом положу? Ночью кто придет, я его ножиком и ударю.

– Не придет никто, – успокоил ребенка Федор. Выходя из детской светелки, он заметил, что мальчик все—таки сжал рукоятку ножа.

В опочивальне, опустившись рядом с женой, Федор прошептал:

– В бою я убивал, и не раз, но чтобы дитя невинное мучить? Никогда я сего ему не прощу.

Феодосия открыла глаза:

–Бог ему ничего не оставит, накажет стократ за все прегрешения.

Царь приехал в Разбойный приказ глубокой ночью, тайно.

–Не сводил ты еще Башкина с Воронцовым? – спросил он окольничего, просматривая записи допросов, приведенные в порядок Федором: «Толково изложено. Великое дело грамота, Алексей Данилович, ты бы тоже поучился».

– Поздновато мне, государь, – заискивающе улыбнулся Басманов: «Чай, не мальчик. Сын пусть за меня отдувается. Их я думал завтра свести. Посмотрим, как дело обернется».

– Что за шум у тебя? – царь прислушался к звукам в подвале.

– Девка у Воронцовых преставилась, а Прасковья умом помутилась, все поет и поет.

– Дак заткни ее! Мне тебя учить, что ли? Веди их сюда. Не буду я здесь полночи сидеть заради псов сих.