Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 32)

–Парень под стенами монастыря рыбу удил…, – зевнув, Федор отбросил грамотцу: «Давай, Алексей Данилыч, по всей Москве зачнем парня искать, коего отче святый видел за полверсты в темноте! На смех нас поднимут и будут правы. Мало ли рыбаков на Яузе той ночью сидело?»

–Мало или немало, а у Андрониковой обители только один. Думаю я, что парень карасей выбросил, Феодосия на руки принял, в лодку перенес, и был таков. А? – Басманов умильно смотрел на Федора.

– Чтоб ты сдох, гнида, – бессильно подумал Вельяминов.

– Башкин тогда что? Наговаривает на себя, мол, сие его рук дело?

– Мнится мне, – Басманов помедлил, – что он с парнем сим знаком. Насчет того, кто на веслах сидел, прав ты. Наговаривает на себя друг наш, выгораживает кого—то. Мы его и поспрошаем со всей строгостью.

– Я пока грамотцу перепишу…, – Федор ткнул пером в показания отца Ионы: «Хоша и монах, однако ошибок насажал, не разберет непривычный человек»

– Сие хорошая подмога, Федор Васильевич. Мы без тебя прямо как без рук. Без рук, да? Ловко вышло! – Басманов рассмеялся.

– Не описать, как ловко…, – Федор придвинул чистый лист бумаги.

– Пойду я дыбу налаживать. Надо еще кнут правильный выбрать.

– Разные они? – неосторожно спросил Вельяминов.

– Как иначе! – окольничий всплеснул руками: «Коим можно и хребет перешибить, ежели со всей силы ударить. Есть другие, что кожу только рвут, или кожу и мясо под оной. Такой и сгодится нашему боярину».

Матвей Вельяминов выздоравливал. Из царских покоев перенесли его в опочивальню. Ходить юноше было пока нельзя. Царь приносил любимцу книги или играл с ним в шахматы.

– Как погода на Москве, государь? – юноша сидел на ложе, глядя в окно.

– Бабье лето все стоит, Матюша…, – Иван Васильевич потрепал его по отрастающим волосам: «Как оправишься, поедем по пороше на зайцев охотиться. На медведя тако же сходим, как обещал я тебе».

– Листья небось все золотые да красные, – вздохнул Матвей: «У нас в подмосковной об это время лес словно сиянием одет. Ровно в храме Божьем, тишина да благолепие, ни единой ветки не шелохнется».

– Паучок на паутине летит, грибами пахнет, травой прелой…, – отозвался Иван: «Такое родное все, что слезы на глаза наворачиваются».

– Оттого—то и жаль умирать, царь—батюшка, – Матвей прижался щекой к руке государя: «Сколько красоты нами не видено. Данило Федорович про Пермский край рассказывал, или как на Волге, стоишь и смотришь, аж дух захватывает!»

– Верно говоришь, Матвей…, – Иван Васильевич помолчал:

–Посему и хочу я дальше идти. Нечего сидеть в Перми, Казани, да Астрахани. Пора за Большой Камень переваливать, воевать народы тамошние, себе их подчинять. Земли у нас много, люди умные да способные. Чем мы хуже гишпанцев, половиной мира владеющих, али англичан?

– Море для сего нужно, государь. Белое море суровое, путь на него далек. Кто из торговых людей туда доплывет али оттуда до Москвы доберется? Хоша мачеху мою спроси, новгородцы искони по Ладоге да Онеге ходят, но дороги к морю им нет, не пускают.

–Прав ты, парень…, – Иван заходил по опочивальне: «Надо Ливонию воевать. Зря, что ли святой благоверный князь Александр Ярославич во времена предков наших за нее боролся?»

– Слава Богу, нужды в людях у нас нет, – юноша взглянул на царя: «Я бы и сам с войском пошел…»

–Тебя я никуда не отпущу…, – царь улыбнулся: «Куда тебе в битву лезть, Матюша? Ты не батюшка твой, Федор Васильевич. Он ни Бога, ни черта не боится, как есть храбрец».

Зареванная девчонка лет трех, босая и растрепанная, шла по Рождественке.

Стрелец, сидевший у ворот усадьбы Воронцовых, был человеком семейным, отцом трех дочерей. При виде плачущего ребенка он забеспокоился.

– Случилось что у тебя, девица? – стрелец опустился на корточки.

–Котеночек, – девчонка скривила рот: «Котеночек мой сбежал! Порскнул за дверь и нет его! Дяденька, – она обхватила стрельца ручками за шею, – найди котеночка!»

– Где я тебе найду—то его? – стрелец погладил ее по спутавшимся косам: «Ты лучше скажи, звать тебя как?»

– Василиса, – шмыгнула носом девчонка: «Батюшка с матушкой пьяные напились и дверь в избе не закрыли, котеночек и сбежал!»

– Куда сбежал—то?

Девчонка стрельнула зелеными глазищами.

– Туда и сбежал, – она показала на ограду усадьбы, – вскарабкался и прыгнул во двор. Вона какой забор высокий, разве я перелезу? – плюхнувшись в пыль у ног стрельца, она опять зарыдала.

– Постой туточки, я гляну, где там твой котеночек…, – стрелец открыл тяжелые ворота.

—Дяденька, – девчонка сунулась на двор Воронцовых, – котеночек—то обратно порскнул.

Стрелец, излазивший весь двор, выбежал на улицу.

–Вона он! – девчонка указала на золото монастырских куполов: «Вона бежит, не догоним!»

Как не догоним?! – стрелец раззадорился. Дома в слободе его девчонки тоже носились с котом, норовившим удрать на улицу: «Давай, Василисушка, припустим, изловим беглеца твоего».

Ворота усадьбы остались открытыми. Во двор с оглядкой проскользнула неприметная баба в потрепанном сарафане.

Басманов прохаживался вокруг дыбы, поигрывая кнутом.

–Что за парень карасей удил на Яузе, боярин? Знакомый твой какой али друг?

–Не видал я никого, – качнул опущенной головой Башкин.

В угарном чаду свечей Федор Вельяминов едва различал висящего человека.

– Значит, не видал…, – Басманов ударил боярина кнутом меж лопаток:

–Ежели получше вспомнить, Матвей Семенович? Может, видел? – окольничий ударил во второй раз. По телу Башкина прошла судорога.

Вельяминов отер со щеки брызнувшую кровь:

– Без пользы сие. Он в беспамятство впадет, мы и вовсе ничего не узнаем.

–Пять ударов…, – Басманов погладил рукоятку кнута:

–Я его меру знаю, а кнуту все одно язык менять. Оный искровавленный, шибко не бьет.

–Ты ежели запираться будешь, Матвей Семенович, – Басманов ударил в третий раз, – дак жизни лишишься. Ни руки, ни ноги у тебя нет, считай. Кости в них переломаны, а лекарей у нас не заведено. Но даже без рук и ног люди живут, а без головы – нет. Если дальше в молчанку будешь играть, я велю очаг раздуть. Ты с клещами познакомился, когда я тебе ногти рвал, дак они холодные были, сие ерунда. Как я тебе зачну каждое ребро тащить клещами раскаленными, ты и откроешься. Но поздненько будет, с вывороченными ребрами ты не жилец…, – снова раздался свист кнута: «Нести очаг? Иль ты вспомнил, что за парень там сидел?»

– Вспомнил, – прошелестел узник: «Не бей только, Богом молю».

– Молодец…, – кнут опустился: «Порадуй нас с Федором Васильевичем, скажи, кто на лодке плыл с монахом?».

Невнятно пробормотав: «Степан Воронцов, сын стольника Михайлы Воронцова», – Башкин потерял сознание.

–Ты нам подарок сделал, коего мы и не ждали, правда, Федор Васильевич? – обрадовался Басманов.

– Истинно государь говорил, потяни за ниточку, клубочек размотается…, – Федор сумрачно кивнул.

Басманов захлопотал:

–Мы тебя снимем, и отдохнешь. Но, – окольничий важно поднял палец, – недолго нежиться тебе, Матвей Семенович! Ежели Степан Михайлович запираться будет, мы тебя по новой поспрашиваем, у кого на усадьбе вы монаха прятали и куда он из Твери поехал. Понял?

Ему никто не ответил. Башкин был без памяти.

Степан Воронцов, уронив голову в руки, считал капли, падавшие с сырых стен подвала на пол. Когда его бросили сюда, он лег лицом на камни. Изуродованный глаз горел, боль наполняла всю голову. Ощупав вздувшийся на лбу и щеке рубец, Степан скрежетнул зубами:

– Матвей Семенович тоже здесь. Ежели не выдержит он, нам всем дорога на плаху. Хотя мне и так не жить. Только бы родители с Петенькой уехали, успели.

Степан знал, что отец не бросит сына в остроге, но теплилась у него надежда на спасение кого—то из семьи.

Юноша тоскливо уставился в темноту подвала:

–Что должно было, я исполнил, – прошептал он, – моря, жаль, не успел повидать.

Тяжелая дверь медленно отворилась, на пороге появился человек со свечой.

—Бог тебя не оставит, Федосья. Обнимемся на прощанье, не свидеться нам более.

Марья едва дышала. Прасковья неотлучно сидела у постели дочери.