Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 31)

Окольничий вышел из подвала. Федор наклонился над Башкиным.

– Держись, Матвей Семенович, – прошептал он, не зная, слышит его боярин, или нет.

Башкин открыл мутные глаза: «Силы у меня на исходе, не знаю, сколько вытерплю. Ты прости меня, если что».

Прасковья Воронцова, сидевшая подле дочери, вскочила, завидев в дверях инокиню.

–Матушка, – начала она. Вглядевшись в нежданную гостью, Прасковья покачнулась.

–Медку привезла, монастырского…, – опорожнив кису, Феодосия потрогала ледяной лоб Марьи.

– Ты что удумала, боярыня? Иночество надевши, его с себя не скинешь.

– Бог простит, – отмахнулась Вельяминова: «Крови пошли у нее?»

– До сих пор идут, истекла вся…, – всхлипнула Прасковья.

Глаза Марьи запали, залегли под ними сизые тени, нос заострился. Феодосия приложила пальцы к запястью девушки, чтобы послушать сердце. Рука Марьюшки бессильно заскребла по одеялу.

– Кончается она…, – Феодосия помолчала: «Отвар тот чистый яд, коли много выпить. Рвало ее?»

–Как Михайлу стрельцы увезли, сначала мутило ее, потом рвать зачала, бормотала что—то, а теперь язык у нее отнялся…, – по лицу Прасковьи текли слезы: «Крови много, все никак не уймется».

Феодосия обняла подругу.

–Петю к завтрему собери, одень его поплоше, я апосля обедни приду за ним.

Воронцова подняла заплаканные глаза.

– Головой рискуешь, Федосьюшка. Федор—то знает?

–Как не знать, знает…, – отозвалась женщина: «Опасно Петеньку в вотчины отправлять. Я отцу моему в Новгород письмо послала. Не бойся, мы его не оставим, пока живы. Господь заповедовал сирот привечать. Что Марфа, что Петруша, нам с Федором разницы нет, оба они наши дети».

Прасковья перекрестила гостью.

–Господь вознаградит тебя за доброту.

–Пора мне, ино стражник еще заподозрит чего.

Выскользнув из ворот, инокиня поклонилась стрельцу в пояс.

– Спасибо, добрый человек, что дал помолиться за душу боярышни. Как тебя величать, чтобы за здравие твое молитву вознести?

– Ильей крестили, матушка, сыном Ивановым.

– Храни тебя Господь, Илья Иванович…, – свернув за угол усадьбы, старица пропала из виду.

Придвинув лавку к окну, Петенька забрался повыше.

Как заболела сестрица, стал он бояться спать в детской светелке. Мальчику казалось, что в углу стоит черный человек, опустивший глаза в пол.

–Как поднимет он очи, дак смерть твоя придет…, – Петенька закрывался одеялом с головой.

Ночью, когда все кричали, и хлопали двери, случилось то, что Петруша не мог вспоминать. Закрывая глаза, он видел все снова. Забираясь под стол или в чулан, мальчик тихонько плакал.

Батюшки больше не было, Степы не было, матушка ходила грустная. Она молилась с Петей перед сном, но все больше молчала, только вздыхала, когда сын ластился к ней.

Марьюшка умирала. Держа ее за руку, мальчик пугался смертного холода. Он дышал на пальцы сестры, надеясь, что ей станет теплее.

Не было никого на дворе, скучно было смотреть в окно. Петенька покрутил колеса игрушечной тележки, что поправила сестра, прежде чем начать умирать. Пете стало всех жалко, и тех, кого он не увидит, и тех, кто остался, а жальче всех было себя. По щекам побежали крупные слезы.

– Петруша! – он не заметил, как мать зашла в светелку. Прасковья обняла его и стала целовать:

– Петенька, мальчик мой…

– Он умер, матушка, умер! – Петя зарыдал пуще: «Я сам видел!»

– Не надо, не надо, родной мой! – от матери пахло уютно, словно все еще были дома.

– Помнишь тетеньку Федосью, маменьку Марфуши? – Прасковья покачала сына.

– Помню. Почему они к нам больше не ездят?

Прасковья помолчала.

– Хочешь к ним в гости поехать?

– К Марфе? Хочу, конечно, – обрадовался Петя: «Мы когда поедем?»

– Я не поеду, сыночек. Федосья Никитична завтра придет и ты пойдешь с ней. Будь хорошим мальчиком, не балуйся, слушайся ее.

– Ты потом приедешь? – мальчик поднял на мать лазоревые глаза.

– Нет, Петруша…, – Прасковья поцеловала сына: «Не приеду».

– Никогда? – неслышно спросил мальчик: «И батюшка со Степой не приедут?»

– Не приедут, милый…, – Прасковья закусила губу, сдерживая слезы.

– Я теперь совсем один буду? – Петруша отвернулся, детские плечики затряслись: «Как я без вас—то?»

Прасковья притянула его к себе.

–Петя, ты помни, что отец твой и брат жизни отдали за честь семьи нашей. Не посрами, сыночек памяти их.

–Матушка, можно мне ножик взять, что Степа мне на именины подарил? И ножны для оного, что Марьюшка вышила. Можно?

– Можно. Давай, я тебя сбирать буду, а ты помогай мне.

– Молчит Башкин…, – налив себе вина, Федор перехватил взгляд жены: «Не смотри так, Федосья. Мне цельной бутылки не хватит, чтобы забыть все».

– Что же будет—то? – жена подперла щеку ладонью.

– Дыба и кнут в придачу… – мрачно отозвался Федор.

– Степан как же? И Михайло? – Феодосия взяла руки мужа в свои.

– Басманов ждет, что Башкин заговорит. Тогда он и за Воронцовых возьмется.

– Но ежели не заговорит?

– Дыба всем язык развязывает, – вздохнул Федор: «Что у Прасковьи слышно?»

– Марья кончается, вряд ли пару дней протянет. Федя, ты часом не знаешь, когда кого из стрельцов Басманов на усадьбу к ним отправляет?

– Знаю, – Федор хотел что—то спросить, но жена остановила его.

– Скажи мне, а остальным я сама озабочусь.

– Коготок увяз, всей птичке пропасть, – пропел Басманов: «Дурак я, Федор Васильевич. Помнишь, как я отцов святых в Андрониковом монастыре спрашивал?»

– Помню, как не помнить.

–Не всех я спросил, вот что. Есть у них честной отец Иона, он летом к Троице уезжал. Только сейчас вернулся, грамотку прислал.

–Дай погляжу, что он пишет. Отправился на богомолье через две ночи на третью после той, когда Феодосий пропал…, – Федор прищурился, разбирая при одной свече монашескую скоропись.

– Истинно так! Ночью, что сбежал Феодосий, отец Иона с требой ходил. Недалече, на Китай—Город, в Иоанно—Предтеченский монастырь. В оном старица на смертном одре лежала, соборовал он ее. Вернулся в обитель он за полночь, и видел кое—что…, – Басманов торжествующе улыбался.