Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 30)

Видывал он такие места на Галичьей Горе, когда в прошлом году после осады Тулы войском Девлет—Гирея ставили они на юге сторожевые посты. Под скалами текла бурная река. С Дикого Поля, лежавшего в летнем мареве, веяло полынью. Мнилось ему тогда, что сделай шаг и полетишь, словно кружащий в ясном небе кречет.

– Как бы не разбиться, – угрюмо подумал он.

Словно по лезвию меча шел сейчас Федор. Одного слова Башкина или Степана хватило бы, чтоб кончить и жизнь его и жизнь его семьи.

–За Матвея не боязно, – промелькнуло в голове у боярина: «Он, дай ему волю, сам меня прирежет. Вырастил сынка себе на погибель».

Басманов кашлянул.

–Есть у нас вещица одна. Твоя правда, не след Башкина на дыбу сейчас вздергивать, а сие, – он повертел деревянные, скрепленные грубыми винтами, колодки, – сие нам поможет.

– Ходить он сам будет после? – Федор задыхался от свечного чада.

– Ходить? – осклабился Басманов: «Скорее ползать. Да и то больно сие».

Возвращаясь на Воздвиженку, Федор первым делом умывался. Феодосия молча лила ему воду на ладони. Подавая ручник, она прижималась головой к плечу мужа. Так они стояли несколько мгновений и только потом шли за стол.

Серьезно взглядывая на родителей, Марфа тоже сидела тихо, как мышка. Девочка робко подходила к отцу и залезала ему на колени. Федор слышал, как бьется крохотное сердечко.

–Тятенька, – просила дочь, – ты меня обними, а я от тебя никуда не уйду.

– Станешь сидеть, боярышня, до ночи? – Федор вдыхал ее молочный, сладкий запах.

– Как вы с маменькой улыбнете’ь, так и ладно будет…, – шептала девочка.

Марфа почесала за ухом лежащего у нее под боком Черныша.

– Петеньку тоже казнят? – девочка подняла на отца прозрачные, зеленые глаза: «Деток ведь убивать неможно?»

– Не казнят его, Марфуша, – успокоил ее Федор. Вскинув голову, он наткнулся на жесткий, ровно клинок, взгляд жены.

Запалив свечу, Феодосия села, обхватив руками колени.

Федор привлек жену к себе:

–Нешто ты сама на плаху лечь хочешь? Негде нам Петю прятать. Он не Феодосий, его в Литву не переправишь, а ежели в вотчины отвезти, рано или поздно откроется все. Меня не жалеешь, себя не жалеешь, хоша дитя свое пожалей, пропадет ведь Марфа!

– В Писании сказано: «И не востанеши на кровь ближняго твоего: аз господь Бог ваш». Разве заповедовал Он стоять и смотреть, как ближних наших терзают и мучают? Петя кровь твоя родная…, – отозвалась женщина.

– Дак и вы мне не чужие.

– Али ты, Федор, забыл, кто виной разорению и бесчестию Воронцовых? – холодно спросила жена.

– Жестоко ты бьешь…, – Вельяминов не узнавал обычно спокойную Феодосию. Жена тяжело дышала. В мерцании свечи он заметил гневно раздувшиеся, тонко очерченные ноздри.

–Любовь, Федя, не в том, чтобы мужу поддакивать да соглашаться. На Москве жены боятся рот открыть, а в Новгороде спокон веку заведено, что коли неправ муж, дак скажи ему сие, поправь, посоветуй. Если б я тебя не любила, давно бы спала, и делай, как знаешь. Только в семье не едина голова, а две и обе равны.

– Прасковью не спасешь, как ни старайся, – вздохнул Федор.

– Как так? – встрепенулась Феодосия.

–Если бы я в остроге сидел, упаси Господь, ты бы поехала куда от меня?

– Что ты такое говоришь? – удивилась женщина: «Сказано от Писания «Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей и будут двое одна плоть». Как ехать, ежели мы плоть одна?»

– Тако же Прасковья Марьюшку не бросит до последнего вздоха ее, – отозвался Вельяминов: «Но как ты разумеешь Петю вывозить? Батюшке напишешь?»

–Напишу…, – кивнула Феодосия: «Пущай пришлет человека надежного, твой Басманов не узнает ничего».

– Дай Бог. Но как ты на Рождественку проберешься, в усадьбе стрелецкий караул поставили….

– Стрельцы небось московские? – поинтересовалась жена.

– Да, и что? – не понял Вельяминов.

– Не тягаться москвичам с новгородцами, Федор…, – жена подняла бровь: «Мы вас всегда вокруг пальца обводили и сейчас обведем».

В тот день много где на Москве видели высокую сероглазую инокиню. У Никиты Мученика она отстояла заутреню, усердно отбивая поклоны. На дворе церкви честная мать разговорилась с богомолками.

Инокиня приехала из Ростова поклониться святыням московским. Заодно она привезла усердным вкладчикам ее монастыря боярам Воронцовым, гостинцев, лестовку плетеную, расшитые златом венчики с молитвами, меда в сотах.

– Иди, мать Неонила, – одна из женщин указала вниз Волоцкой улицы, – дак к Кремлю и попадешь. Там и до Зачатьевского монастыря недалече. Где, говоришь, бояре твои живут?

–В Большой Дмитровской слободе. Благодарствуйте за подмогу, родимые…, – Неонила перекрестилась: «Я Москвы не знаю, боязно мне потеряться, больно город велик. Храни вас заступница Богородица».

Обедню инокиня молилась в Зачатьевском монастыре. Здесь она спрашивала дорогу к Иоанно—Предтеченской обители, рядом с которой вроде жили ее вкладчики.

Когда звонили к вечерне, Неонила добралась до Богородице—Рождественского монастыря. После службы инокиня незаметно юркнула за ворота.

Бабье лето заливало Москву золотым светом. Стрелец, приставленный к усадьбе Воронцовых, тоскливо зевнул:

–В слободе небось за стол садятся. Медку бы мне с яблочком…, – он сладко потянулся.

– Благослови тебя Господь, – раздался робкий голос:

–Сие ли усадьба бояр Воронцовых, мил человек…, – на стрельца кротко смотрели серые глаза:

–Я с—под Ярославля приехала, вкладчиками они в нашей обители, я им подарков привезла, свечей, медку свежего…, – монахиня развязала кису.

– Нельзя к ним, матушка, – нахмурился стрелец: «Сам боярин со старшим сыном в остроге. Говорят, – он понизил голос, – супротив государя они замышляли…»

– Господи, спаси и помилуй! – инокиня, ахнув, перекрестилась.

– Дочка при смерти у них лежит, – зашептал стрелец: «Слышь, она сговорена была, свадьба расстроилась. Не про нас будь сказано, она с тоски себя и опоила».

– Пресвятая Богородица! Неужто боярышня Марья?

– Знаешь ее?

– С таких лет еще, – монахиня показала ладонью от земли: «У их вотчина рядом с нашей обителью».

– Что за монастырь—то у тебя, старица? —поинтересовался стрелец.

– Богородице—Рождественский, как и тот, что здесь рядом. Святитель Феодор, племянник святого Сергия Радонежского, нашу обитель поставил…, – монахиня пригорюнилась:

–Что же мне теперь несолоно хлебавши обратно брести? Хоть медку возьми, мил человек…, – она сунула стрельцу медовую соту. Тот смягчился.

– Ладно, проходи. Как не пустить за умирающую помолиться?

Ворота, скрипнув, приоткрылись.

– Храни тебя Господь, – монахиня черной галкой шмыгнула на двор Воронцовых.

– Ты один все и учинил?

– Один, говорил я. Сними колодку, Христом Богом прошу!

– Я еще винты не закручивал, – оскалился Басманов:

–Вдруг, думаю, сам расскажешь, с кем ты недоброе замышлял и куда монах Феодосий из Твери делся? – он пнул колодку сапогом. Башкин зашелся в крике.

– Я же обезножу вовсе, – прохрипел он.

– Зачем тебе ходить? – усмехнулся Басманов:

–Ежели мы тебя за ребро решим подвесить или на дыбе вздернуть, тебя сюда и без ног притащат. Ты расскажи нам все без утайки и кости у тебя целы останутся…, – он закрутил винты на колодке. Башкин потерял сознание.

– Федор Васильевич, последи за ним. Я велю воды принести, не отойдет он сам.