Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 29)

– Думаешь, нет над тобою суда человеческого? – гневно спросил Степан: «Сестру мою, девицу, не ты ль опоганил?»

– Боярышню Марью? – недоуменно вскинул бровь Иван: «Выздоровела она от хвори?»

– Душа ее никогда не излечится…, – голос Степана зазвенел: «Как ты мог, государь, создание невинное насильничать?»

– Ты, Степан, молод, молодая кровь горяча, – усмехнулся царь: «Сродственника своего спроси, что на деле приключилось с сестрой твоей».

– Распутничала Марья и понесла от распутства, – буркнул Матвей: «Как прознал я про сие, дак и сказал, что не встану с ней под венец. Кому жена блядовитая нужна? Не моя забота, что она после сего руки на себя наложить вздумала».

– Ты, погань… – рванулся к нему Степан.

– Степа, охолони…, – велел царь: «Я беду твою понимаю. Кому охота краснеть за сестру, коли она не честна девица, а потаскушка срамная? Везите ее в монастырь, иночество грех покроет».

Царь потрепал Степана по щеке. Поклонившись, Степан вымолвил через силу: «Прости, царь—батюшка».

Иван обнял юношу.

– Сам был горячим и несдержанным. Ты, Степа, приходи почаще, скучаем мы по тебе.

– Спасибо за приглашение, государь…, – быстрым движением Степан вонзил кинжал в бок царя.

Клинок выпал из рук юноши. На сером камне пола расплылась алая лужица.

Матвей, заслонивший собой царя, прижал руку к ране. Юноша недоуменно поднес ладонь к глазам. С тонких пальцев стекали тягучие капли.

– Как крови много, Степа, – голос юноши звучал почти неслышно, губы посинели. Опустившись на колени, Иван припал губами ко лбу Матвея:

–Глаз не закрывай, смотри на меня, милый. Лекаря позовем, ты только говори со мной.

– Мачеха моя…, поможет травами, – прошептал Матвей, теряя сознание.

– Пошлите за боярином Вельяминовым и женой его, быстро – обернулся Иван Васильевич к братьям Адашевым, удерживавшим Степана.

–А с ним что делать? – Алексей Адашев указал на Воронцова.

– В оковы, к Басманову, пытать безжалостно…, – распорядился царь:

–Пусть Алексей Данилович стрельцов отправит на Рождественку. Истреблю я все семя их…, – бережно опустив голову Матвея на ковры, царь взял со стола плеть.

– Голову подними, не прячься.

Взглянув на государя, юноша завыл, вскинув руки к лицу. Ударом плети царь выбил ему глаз.

–Кровь за кровь, Степан Михайлович…, – Иван вышел из палат.

– Не вернется он…, – Прасковья Воронцова подняла на мужа измученные глаза, голос ее дрожал: «Сгинет наш Степушка на плахе али на колу».

Михайло молчал. Стыдно было ему, что не он, отец, мстил за обесчещенную дочь, а сын его, не живший, и не видавший еще ничего.

– Сбирайся, – вымолвил он: «Бери Марью, Петра и уезжай».

Прасковья беспомощно взглянула на мужа.

– В подмосковную?

–Опасно сие, слишком близко. В ярославскую вотчину отправитесь. Затаитесь, может, и не найдут вас.

– А ты?

– Могу ли я бежать, аки трус, коли сын мой в оковах будет, – вздохнул Михайло:

–Мало, что не я за Марью отмстил, еще и оставлю его одного? Не бывать сему, честно я жил и помру тоже достойно.

Прасковья уткнулась головой ему в плечо.

–Расстаемся мы с тобой?

–По всему выходит, что так…, – Михайло притянул ее к себе: «Когда соберетесь, я с детьми попрощаюсь».

– Храни тебя заступница, Богородица пресвятая…, – Воронцова перекрестила мужа.

– Прасковья, Петю с честью воспитай…, – попросил Михайло.

Она сглотнула слезы.

– Как же еще, коли отец и брат старший у него такие. Коли б ты жив остался, не пришлось бы тебе сына стыдиться.

– С Марьюшкой ласкова будь, может, и оправится она. Помолюсь я у престола небесного за нашу дочь. Иди, – он подтолкнул жену, – на рассвете поедете.

Прасковья медленно пошла к двери. Остановившись у порога, она оглянулась. Воронцов сидел на лавке, уронив лицо в ладони.

– Что ты мне сердце рвешь? – муж не поднимал головы: «Богом прошу, иди, иначе не смогу я сделать того, что должно мне. Иди, милая, сбирай детей».

Дверь затворилась. Михайло зашелся было в беззвучном рыдании, кусая губы, но из девичьей горницы раздался истошный крик.

Воронцов и не помнил, как взбежал наверх. Прасковья замерла на пороге Марьиной светелки. Дочь лежала на полу, судорожно подергиваясь. Глаза девушки закатились, виднелись одни белки. Рядом в луже рвоты валялись черепки горшка.

Прасковья шевельнула помертвевшими губами:

– Марья весь отвар из травы Федосьиной выпила, до последней капли.

– Сбирай быстро Петю и уезжайте, – встряхнул Михайло жену.

– Марья как же?

–Не жилец она! – опустившись на колени рядом с дочерью, он крикнул: «Что стоишь, бери Петрушу и бегите отсюда!»

Со двора раздался стук колес и конское ржание.

Феодосия поднесла к губам Матвея ложку с питьем.

–Он скоро оправится, государь. Рана неглубокая, внутри не задето ничего. Надо холодной водой рану промывать, повязку менять несколько раз на дню, да в покое быть. Он молодой парень, через месяц он и забудет, что кинжалом его ударили.

– Что за отвар ты ему даешь? – Иван нетерпеливо расхаживал по палате.

– Кровь чтобы лучше свертывалась, рана быстрее и затянется. Государь, – женщина помялась, – лучше б его не перевозить сейчас, пусть здесь лежит.

– Не будем перевозить, – Иван Васильевич улыбнулся: «Федосья Никитична, ты любимцу моему жизнь спасла, проси, чего хочешь!»

– Пасынок сие мой, хоть и неродной мне Матвей, но мужу моему сын, как не помочь? – пожала плечами Феодосия:

–Не надобно мне ничего, государь, я завсегда послужить рада…, – Вельяминова метнула быстрый взгляд на царицу, тоже склонившуюся над ложем Матвея.

–Ты, батюшка Иван Васильевич, велел Воронцовых всех в острог отправить, – неуверенно начала Анастасия.

–Велел, а тебе что за печаль? – нахмурился Иван.

Анастасия глубоко вздохнула:

– У Прасковьи Воронцовой дочка кончается. Дай ей, батюшка, умереть на материнских руках. Михайлу взяли и сие правильно, но Прасковья не сбежит. Куда ей прятаться, еще и сын шестилетний у нее.

– Больно жалостливая ты, царица, – Иван помолчал:

–Ладно, ты мне новости хорошие сегодня принесла, – Феодосия и Анастасия обменялись мимолетными улыбками: «Будь по—твоему. Пущай дома сидят, под охраной».

—Батюшка Федор Васильевич, – развел руками Басманов, – не разорваться же мне. С Башкиным еще не успели, а племянника твоего троюродного тоже надо допросить. Что на государя руку он поднял, дак не жить ему, но вызнать следует, один он такое замыслил, или кто ему помогал?

Федору казалось, что стоит он на краю пропасти.