Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 28)

Окольничий покачал головой.

–Надо ему в себя прийти. У его ногти вырваны на двух пальцах, в боли он. Отойдет дня через три, дак продолжим. Я тебе покажу, что у нас еще есть. Мастера у нас хорошие, все в порядке содержим, вместе и выберем, что дальше ждет его.

–Надобно, Алексей Данилович, ответы его привести в порядок. Все переписать, не в таком же виде их царю подавать…, – Вельяминов указал на забрызганные кровью бумаги: «У тебя как с письмом?»

– Не очень, ежели честно, – пожал плечами Басманов: «Подписаться могу, а боле ничего».

– Значит, все на меня ложится…, – наставительно заметил Федор.

–Если бы не ты, Федор Васильевич, я бы и не знаю, что делал…, – заторопился Басманов: «Кости ломать у нас мастеров много, а грамотных нет».

Михайло с Прасковьей сидели при единой свече в крестовой палате.

–Пока не прознал он об сем, надо Марью подальше куда отправить. Ты ей трав пока не давала?

– Нет, заварила только…, – сглотнула Прасковья:

–Он грозил ее до родов в монастырь упрятать, чадо забрать, а ее насильно в иночество постричь…, – Воронцова заплакала тихими слезами.

– Федосья что сказала? Когда начнется—то у Марьи? – Михайло покраснел.

– Дня через два, али три, как стану отваром ее поить.

– Дак сегодня и пои. Завтра повечеру поезжайте в подмосковную, укроетесь, там и.... – Воронцов взял жену за руку.

– Не думал я, что так все обернется.

Она покачала головой.

– Главное, чтобы дети наши живы да здоровы остались.

– Не дойдет до него?

– От кого дойти? Кроме тебя, меня и Федосьи Никитичны и не знает никто. Степушке и тому я не говорила.

– Что не говорили? – спросил старший сын с порога.

Постучавшись в дверь опочивальни, Феодосия приложила губы к замочной скважине:

– Федор?

Засов со скрипом поднялся, дверь приоткрылась.

– Тебе, может, поесть принести? – она убрала со стола пустую бутыль и стакан.

– Не бойся, не сопьюсь…, – хмуро отозвался муж:

–Но опосля сегодняшнего не знаю я, как далее жить. Помнишь, сыну своему я про честь и бесчестие говорил? – Федор вгляделся в темную Воздвиженку:

–Не бесчестие ли то, что я сегодня сидел напротив Матвея Семеновича, видел, как страдает он, и молчал? Басманова, тварь, задушить или заколоть минутное дело. Вывел бы я Башкина из приказа и увез с глаз долой. Однако не мог я сего сделать.

Феодосия обняла его, как одна она и умела на всем белом свете. Федор вгляделся в серые, ровно северные озера, глаза.

–Видишь, какой я тебе достался, – вздохнул он, – ломаный и битый, да еще неизвестно, что далее с нами будет.

– Вместе мы через сие пройдем, Федя…, – жена прижалась щекой к его плечу:

–Ничего кроме счастья, не ведала я с тобой и не изведаю. Не бесчестие то, у тебя я да Марфа на руках. Нет у нас иной опоры, и защитника, окромя тебя. Ежели погибнешь ты, что с нами случится?

– Как Марья?

– Плохо, понесла она.

Федор испытующе взглянул на жену.

–Ты Прасковье травы возила?

– Возила…, – кивнула жена.

Вельяминов помолчал.

–Сбирайся, голубушка. Я мигом на Рождественку и обратно. Не след им сейчас дома сидеть, возьму возок и доставлю их сюда. От наc и поедете в подмосковную. Ино если туда, – он указал глазами на потолок, – дойдет, что Марья в тягости, никуда им более не сбежать.

Покрутившись по московским улицам, Федор вернулся на Воздвиженку ни с чем. Тиха была усадьба Воронцовых, тиха и безлюдна. У ворот выставили стрелецкий караул.

Степан Воронцов гнал коня по ночной Москве. Как прознал он о случившемся с Марьей, дак не осталось у него иных мыслей, кроме мести.

Сестра, с которой они лежали в одной колыбели, делали первые шаги, учились, играли, дрались и мирились, упрямица, красавица, страдала, искалеченная насильником, принужденная носить его плод.

– Не останется Марья неотмщенно, даже если я сам через сие сгину, – спокойно сказал он родителям.

– Степа, но ведь государь…

– Ежели он государь, дак он что, Божьего закона выше? – Степан вынул из—за пояса кинжал: «Сказано в Писании: «Аще же обрящет человек деву обрученую, и насиловав будет, убийте человека единаго бывшаго с нею».

Обняв сына, Михайло перекрестил его.

– Храни тебя Бог…, – он повернулся к жене: «Прав Степан и нам после сего умирать не стыдно будет. Только кровью бесчестие смывается».

Светлые стены Кремля словно плыли куда—то в ночи. Соскочив с коня, Степан прижался щекой к его холке.

– Послужил ты мне верно, а теперь иди на все четыре стороны.

Прянув ушами, белый жеребец грустно заржал.

Царь сидел в трапезной с ближними своими. У его ног на ковре Матвей играл в шахматы с сыном окольничего Басманова Федором, синеглазым отроком с тонким, ровно девичьим лицом.

Братья Адашевы, воевода Алексей, ближний советчик царя и Даниил, вернувшийся из похода по Вятке и Каме, где он с дружиной усмирял казанцев и ногаев, рассказывали государю о Пермском крае.

–Проплыли мы Усолье Камское и по реке Колве дошли до Чердыни, – сказал широкоплечий, с обветрившимся лицом, Даниил Адашев:

–Оттуда пошли к остякам в становища. Они показали нам путь на восток, где солнце встает. Толмач наш, инок Вассиан из Богословского монастыря, говорит, что ежели держать из Чердыни на юго—восток, то в полумесяце пути оттуда лежит Большой Камень.

– Приказал я в прошлом году землю измерить, и чертеж всему государству сделать, – заметил Иван Васильевич: «Замеряли вы те места, по коим ходили, Даниил Федорович?»

– По твоему велению, государь, – Адашев развернул на столе искусную карту.

– Кто ж вычерчивал? – Иван вглядывался в переплетение рек.

–Мы начерно делали, а как воротились из похода в Богословский монастырь, Вассиан сию карту и нарисовал.

– Толково, – протянул государь: «Матюша, Вассиан инок не брат ли тебе по плоти?»

– Брат старший по отцу, Василий в миру.

– Красен сынами Федор Васильевич, – улыбнулся Иван: «Крестница моя, Марфа, как поживает?»

– Растет, баловница, не девка, огонь.

–Пора на покой, бояре, – широко зевнув, Иван перекрестил рот: «Небось не мне одному к хозяйке своей хочется».

В горнице раздался смех, однако люди стихли, заслышав юношеский голос.

–Сначала ответ за злодейство держи, государь!

Исказившись на миг, лицо Ивана сразу и разгладилось. Царь улыбнулся.

– Степан Михайлович! Редкий гость ты у нас. Значит, в Новгород ты еще не уехал? Проходи, садись, знаем, что вина ты не пьешь, дак кваса налейте сыну боярскому…, – распорядился Иван.