Нелли Шульман – Вельяминовы. Начало пути. Том первый (страница 27)

– Мучается она. Может, ежели выговорится, полегчает ей?

Полегчает, да только видно, не настал еще сей час…, – вздохнула Феодосия.

Башкина привели в подвал вечером. Тучи над Москвой разошлись, открыв низкое, холодное солнце.

– Благодать какая, Матвей Семенович! – потянулся Басманов:

–Бабье лето на носу, деревья в золоте стоят. Скоро распогодится, паутинки полетят, по грибы пойдем. В лесу поутру страсть как хорошо! – он взглянул на Башкина:

–Ежели ты честно все расскажешь, завтра сможешь по Москве гулять!

–Даже если и расскажу все, – угрюмо ответил боярин, – сердце Федора захолонуло, – все равно меня в монастырь сошлют.

– Дак что монастырь? – пожал плечами Басманов:

–И в оном люди живут. Ежели отец игумен попадется добрый, мирно живут, вкусно едят. У меня рядом с именьицем честна обитель, тишь в ней, да благодать, так бы и ушел туда на покой. Но нельзя, Матвей, – посуровел окольничий, – ибо я на службе государевой. Не таись, Федор Васильевич записывать будет, а ты все, как на духу, нам открой. Кто греб, кто возком правил, что в Твери видели, куда монах Феодосий делся потом!

В голубых глазах Башкина заплескался страх.

– Говорил я и повторю, что сам все сделал!

– И возком, что в Твери видели, сам правил? – спросил Федор.

– Сам.

– А возок где брал? – наклонил голову окольничий.

– У себя на усадьбе, где Феодосия и держал. Правду я говорю!

– Матвей Семенович, – огорчился Басманов: «Незадача выходит, нет у тебя на усадьбе возка, ни такого, ни еще какого другого».

– Феодосий из Твери в нем дальше поехал, а я домой вернулся.

– На чем вернулся? – спросил Федор: «Пешком шел от Твери до Москвы?»

– Коня купил на базаре…, – Башкин покусал сохлые губы.

– И где оный конь? – поинтересовался окольничий:

–Только не говори, что издох, а то у тебя все одно к одному получается. Отец келарь волею Божией помре, конь копыта отбросил, а тебе удобство выходит.

Башкин молчал, опустив голову.

После бани, устроив Марью на лавке, Прасковья укрыла дочь одеялом.

– Пущай Степа мне почитает, маменька.

– Про Индию? – Прасковья стукнула в стенку к сыну.

Марья закрыла глаза, губы девушки сложились в легкую улыбку.

– Побывать бы там.

Прасковья перекрестила ее.

– Я по хозяйству отойду, и вернусь, как Степа тебе дочитает.

Остановившись на лестнице, Прасковья устало привалилась к стене . Пошла вторая луна, а крови у Марьи так и не появились.

–Прости меня, Господи, ибо сие есть грех великий. Невинную душу загублю своей рукой, но и на суде Божьем ответ держать сама буду…, – Прасковья приказала с утра спосылать на Воздвиженку, за боярыней Вельяминовой.

Басманов обстоятельно уселся за стол.

– Матвей Семенович, руку на дощечку клади. Видишь, в оной кольца железные вделаны, для пальцев твоих. Большое кольцо для запястья. Они на защелках, мы их подгоним, тебе удобно будет. Федор Васильевич, – обернулся окольничий к Вельяминову, – не в службу, а в дружбу, подвинь очаг ближе к столу и решеточку на него пристрой. Очаг у нас ныне переносить можно. Бывало, за каждой иглой не набегаешься.

Кровь отхлынула от лица Башкина, стало оно, ровно мука.

– Ты чего испужался? – изумился окольничий:

–Очаг, оный только ежели ты запираться будешь. Ты нам с боярином и с холодной иглы все расскажешь. Всю, как мы говорим, подноготную…, – он осекся под тяжелым взглядом Вельяминова: «Шутим мы так, боярин».

– Смешно, – сумрачно подтвердил Федор.

– Начнем, благословясь…, – оживился Басманов:

–Левую руку давай, Матвей Семенович, ино надо еще подписаться под словами своими, а после досочки сей писать тебе тяжеленько будет.

Положив левую руку на стол, Башкин взглянул в лицо Федору.

Феодосия отмерила горстью сухую траву:

–Заваришь и давай ей каждое утро и каждый вечер по ложке. Запивать тоже давай, отвар сей горький. Через дня два али три крови и придут. Больше их будет, чем обычно, и тошнить ее начнет, но не пугайся.

Прасковья вздохнула.

– Сказать, что ей? Что, мол, за питье?

– Правду и скажи…, – Феодосия завязала холщовый мешочек: «Чего утаивать?»

– Дак вдруг откажется она. Не силой же ее поить.

– Ты предложи, да и посмотри, что ответит она.

Марья встретила мать улыбкой.

–Получше мне, матушка. Петенька прибегал, – она подняла с кровати игрушечную тележку, – колесо у него соскочило, дак я чиню.

– Что же Степану он не принес? – Прасковья коснулась губами лба дочери.

– Работа тонкая, я лучше сделаю, – поставив колесо на место, Марья вскинула на мать синие глаза. Воронцова кашлянула.

– Помнишь, доченька, несчастье с тобой приключилось?

Девушка отвернулась к стене.

–Как не помнить, коли кажную ночь оно ровно заново приходит. Ты сие хотела спросить или еще какие нехорошие вести есть?

–Понесла ты, Марьюшка.

Кровь отхлынула от лица девушки.

– Утоплюсь, на костер пойду, но отродье его рожать не стану! Велел он грамотцу ему послать, ежели дитя я зачну, дак не бывать сему, лучше смерть!

– Нельзя травы давать, с Михайлой не посоветовавшись…, – Прасковья прибиралась в горнице:

–Надо Марью из Москвы увезти, подальше от царских глаз. Правильно Феодосия говорит, скинула и скинула, но за сии настои на костер взойти можно, ежели донесет кто. Плоть государеву травим.

После второй иглы Башкина без сознания унесли из пыточной палаты.

– Говорил я тебе, Алексей Данилович, что слаб он…, – сердито заметил Федор: «Даже для тисков твоих слаб, вона, как глаза у него закатились. И все равно на своем стоял».

– Дак батюшка, Федор Васильевич, сие только первое испытание…, – засуетился окольничий.

– Первое?

–Ежели преступник на своем стоит, три раза его пытать надо, – объяснил Басманов: «Только если все три раза показывает одно и то же, тогда правду он говорит».

– Завтра ты ему опять тиски приготовил? – нарочито небрежно поинтересовался Федор.